Кино Сериалы

Почему нам нравится «Эйфория»?

Добро пожаловать домой

Через два с лишним года после окончания первого, на HBO/Амедиатеке стартовал второй сезон «Эйфории» Сэма Левинсона, в котором Зендея играет Ру — девушку с наркозависимостью, влюбленную в одноклассницу Джулс (Хантер Шафер).

В своей самой ранней инкарнации «Эйфория» на HBO была ремейком израильского сериала 2012 года с тем же названием, в котором рассказывалось о группе подростков, переживающих убийство товарища. Представительница канала в 2018-м анонсировала проект, как микс «Трейнспоттинга» и «Деток» Ларри Кларка — двух ключевых фильмов 1990-х, транслирующих тогдашнее ощущение fin de siècle, страх, восторг, отчаяние и подавленность перед переходом в новый миллениум 1.

Позднее сценарист и режиссер Сэм Левинсон переработал первоначальный замысел в автобиографическое высказывание, повторяя вслед за Флобером: «Ру — это я», заложив в эту героиню свой собственный подростковый опыт наркозависимости и пребывания в наркологических клиниках. Но вайб кинематографа 1990-х (Левинсон родился в 1985-м) никуда не исчез, и взрослая аудитория «Эйфории» считывает его безошибочно, пока зрители помоложе недоумевают, почему подростки на вечеринках слушают такую нелепую и неактуальную музыку. В подборе саундтрека Левинсон в некотором смысле идет путем Ксавье Долана, чья знаменитая режиссерская «наглость» заключалась и в том, что он заливал свои ранние картины музыкой из плей-листа c guilty pleasures, пробуждая в зрителе одновременно неловкость и благодарность 2.

Похожие чувства вызывает и «Эйфория». Любой, кому знакома зависимость (химическая или психологическая) знает это сладкое чувство, когда после долгих недель, месяцев или лет осознанного воздержания ты срываешься и полностью отдаешься тому, что тебя разрушит. Сериал не просто рассказывает об этом моменте сладостного срыва — он позволяет пережить его кинематографическими средствами, как хорроры позволяют переживать животный ужас, находясь на безопасном расстоянии от экрана. 

В одном из интервью Левинсон говорил о том, что хотел бы вызвать у старшего поколения сочувствие к младшему — к тем, кто вырос под постоянным прессингом соцсетей (во второй серии второго сезона Кэт — школьная тихоня, тайная звезда фанфиков и вебкама — окружена воображаемыми собесенницами из инстаграма, которые наседают на нее: «Тебе надо разрушить стандарты красоты!» — «Да я даже не могу встать с постели!»; это одно из немногих приближений к современной феминистской риторике в сериале).

Автор с легкостью передавал молодым актерам возможность редактировать реплики, а один из двух прошлогодних спешлов, монолог Джулс у психотерапевта, был написан совместно с Хантер Шафер — именно поэтому шоу оказывается такой убедительной и корректной репрезентацией транссексуальности в подростковом возрасте (нечто непредставимое двадцать лет назад).

Но само пространство сериала, его напоминающий о 1990-х киноязык — с постоянным нарушением хронологических связей, с наркотическими ускорениями и замедлениями ритма, со срывами в эстетику Юнаса Окерлунда — устроены так, что взрослый зритель узнает в героях скорее себя, чем современных тинейджеров. «Эйфория» позволяет снова оказаться там, где будучи взрослым, уже невозможно побывать: на вечеринке в 1999-м, в предвкушении внезапной смерти или внезапной любви. В первой серии второго сезона лица Ру и Джулс выхватываются вспышкой из толпы и застывают, как сделанная на одноразовую «мыльницу» пересвеченная фотографии с забытой вечеринки. «Memory freeze-frames», — пишет Сьюзан Зонтаг в эссе «О фотографии»: память заставляет застыть и кадрирует, и нет никаких сомнений в том, что «Эйфория» работает с памятью, с ее ложными и подлинными воспоминаниями, с «чувством утраты и перемещенности». 

Поп-культурные камбэки последнего времени (от «Секса в большом городе» до «Матрицы») создают странноватое ассоциативное поле, объединяющие и тех, кто еще успел пожить в реальности, в которой ни «Матрицы», ни «Бойцовского клуба», ни кабельных сериалов HBO не было, и вдруг они появились — и тех, кто родился в мире, где все эти феномены существовали всегда, как язык, родители или солнце. «Эйфория» создает подобное спрессованное культурное пространство в рамках одного произведения.

Отчасти это шоу — опыт в жанре ретрофутуризма (когда прошлое заполняется артефактами из будущего или наоборот, будущее наводнено устаревшими технологиями), или пример ретроутопии — утопии, обращенной в прошлое. Герои «Эйфории» — это подростки из 1990-х, которые (в отличие от куда более современных персонажей «Полового воспитания») так и не научились обсуждать свои проблемы, не имеют подобной концепцией и не собираются ею обзаводиться, но уже получили в свое распоряжение опасные гаджеты и достигли некоторой степени толерантности: такую девушку, как Джулс, в 1990-е в провинциальном городке, вероятно бы, избили или убили — вспомним реальную историю, по которой поставлен фильм «Парни не плачут». В глаза бросается и то, что наркозависимость Ру не романтизируется и не демонизируется, как в кинематографе 1990-х: она просто живет и знает, что у нее при рождении в голове перепуталась пара проводов.

Артефакты современности в пространстве «Эйфории» не дают забыть о том, что этот сериал снят сегодня, — и это важно. Важно для зрителя, что поп-культурный феномен из сегодняшнего дня разрешает не быть идеальным, не брать на себя повышенных обязательств по осознанности, разрешает соваться, быть проклятым и в любом возрасте почувствовать подростком, у которого впереди ничего хорошего — и все-таки все впереди.  

  1. Важно и то, что подобные controversial, транслирующие дух времени, фильмы, чаще всего снятые независимыми маленькими студиями, стали глобальным феноменом из-за возникших тогда новых способов доставки контента — VHS и DVD (если бы прокат, как в предыдущие десятилетия, был только кинотеатральным, они остались бы в маргиналиях); их успех заставил и мейджоров двигаться в направлении странного, что породило феномен «1999-го года».
  2. Другим нарушением конвенций становится закадровый голос всезнающей Ру, повествующей об историях остальных персонажей, который вызывал много вопросов, но мы-то знаем, что героиня побывала на том свете и умерла или стала всевидящей, как божество, что визуализировано при помощи балетного представления под песню All for Us последнем эпизоде первого сезона.

Фотографии предоставлены «Амедиатекой»

Подписывайтесь на KKBBD.com в Facebook и ВКонтакте.

1 comment on “Почему нам нравится «Эйфория»?