Кино

Почему мне сложно писать о фильмах выпускников кавказской мастерской Сокурова

Где находится Мизур?

Вышло так, что со студентами мастерской Александра Сокурова в Нальчике и их первыми работами я познакомилась еще в 2014-м году, когда ранние фильмы Марьяны Калмыковой и Малики Мусаевой вошли в короткометражный конкурс «Кинотавра»; в 2016-м году мы с Иваном Чувиляевым показывали работы студентов мастерской в нашей программе регионального кино «Офсайд» на фестивале 2morrow (идеология этой программы была та самая — деколониальная, мы тогда еще не знали этого слова). Позднее некоторые из этих студентов стали моими друзьями, много для меня сделавшими и много для меня значащими, но сложность не только в этом (и не в том, что для фильма Киры Коваленко «Разжимая кулаки» я по заказу студии написала международный пресс-релиз).

Все это осложняет разговор, но главная проблема в другом. 

Когда Александр Сокуров по приглашению ректора Кабардино-Балкарского университета Барасби Карамурзова создал мастеркую, он исходил из того, что Северный Кавказ — регион, до сих пор не выразивший себя в кино, не получивший права голоса и не рассказавший свои истории. Сегодня мастер упрекает учеников в том, что они покинули Кавказ, но проблема в том, что кино — высокотехнологичная сфера, требующая ресурсов и вложений, а мы живем в гиперценрализованном государстве, и на одной вере во всемогущество автора-демиурга не сделать фильм; нужны деньги, продюсирование, люди, а все это сконцентрировано в столицах (именно с этой проблемой мы и столкнулись в начале 2010-х, когда пытались найти для «Офсайда» полнометражные фильмы, снятые на местах). Доколониальный импульс сокуровской мастерской (пусть и очевидно вырастающей из «бремени белого человека») не в силах переломить центростремительную логику системы. 

Проблема еще и в том, что перед Сокуровым, поделившимся с учениками своими знаниями и звездным статусом, не стоял вопрос о реципиентах высказывания, которому он позволил состояться. Да, кино обладает способностью напрямую воздействовать на эмоции, и последние кадры фильма «Разжимая кулаки», в котором двое удаляются на мотоцикле через затемнения, запомнится, как один из самых пронзительных финалов в истории кино, но для того, чтобы анализировать фильм, заслуживающий пристального взгляда, необходима оптика и понятийный аппарат, в существовании которых есть большие сомнения.

Единственная оптика, сегодня доступная профессиональному кинокритику (и, вероятно, зрителю) из столиц (потому что медиа и аудитория арт-кино тоже сконцентрированы в столицах) — это оптика завсегдатая европейских кинофестивалей, для которого любая жизнь, отличная от жизни обитателя вестернезированного мегаполиса, представляется экзотикой. Экзотика, при всей своей региональных различиях, сливается в гомогенную массу иного, при описании которого невозможно избавиться от пробкового шлема, особенно если этот шлем невидим для его носителя. Неслучайно в попытках нащупать язык для разговора, фильм Коваленко сравнивают с иранским кино, также как якутские фильмы сравнивали с кино азиатским, что уже слегка переступает за границу расизма, ведь единственное, что сближает эту кинематографическую традицию с «азиатским кино», — разрез глаз актеров на экране (многолетнее наблюдение за этим феноменом заставляет меня выдвинуть гипотезу, что якутское кино является оригинальным продуктом местной культуры, таким же, как национальный фольклор, но на новом технологическом уровне). На «Кинотавре» у меня состоялся поразительный разговор о фильме Владимира Мункуева «Нуучча», в котором моя собеседница, профессионалка индустрии, предположила, что якутскому кино, чтобы выйти на новый уровень, понадобился русский герой (ссыльный народоволец в исполнении Сергея Гилева); я опешила — для меня было совершенно очевидно, что русский герой понадобился русским продюсерам и русскому зрителю, чтобы хоть как-то проникнуть в эту реальность. Возможно, истина находится где-то посередине.  

Сложность вхождения, сопротивление материала ощущается уже с первых минут, если не поддаваться соблазну lazy writing и не хвататься за спасительные аналогии с иранским/азиатским кино из каннской программы «Особый взгляд» (где фильм Коваленко в этом году получил главную награду). Так, яркую одежду персонажей в «Разжимая кулаки» проще всего интерпретировать, как часть визуального решения картины, цветовой контраст выбранной натуре, в то время, как, по словам самой Коваленко, яркие цвета одежды имеют более глубокое значение: это не только декоративный элемент фильма, это характерная особенность Кавказа, где люди с ее помощью пытаются возвыситься над реальностью, утвердить свое человеческое достоинство. 

История Ады, героини фильма «Разжимая кулаки», которая заперта в своей семье, запертой в городе, запертом между скал, может быть прочитана как универсальное высказывание о невозможности побега, но оно привязано к конкретному месту, где главным развлечением молодежи является бесконечная езда по кругу на пыльном пустыре. Замысел картины родился, когда Коваленко проездом оказалась в Мизуре, — поселке в Северной Осетии, зажатом между гор вдоль Транскавказской магистрали. Братья и отец примеряют на Аду, единственную женщину в семье, роль матери, с которой она не может справиться, потому что сама является травмированным ребенком; ее изуродованное взрывом чрево становится метафорой невозможности материнства, герметично запечатывающей ее в отцовской семье. 

Да, нелепо требовать от зрителя или критика, выросшего в Москве или Париже, глубокого понимания незнакомой культуры и незнакомой реальности, но в случае России ситуацию осложняет нагромождение непроговоренностей (русский язык существует для умолчаний), не сделанная работа по артикуляции большинства аспектов реальности (см. например, «Почему мы не знаем страны, в которой живем и трудимся?»: «Современную Россию можно рассматривать как сложное и модернизированное общество, сочетающее в себе разные уклады, образы жизни и социальные группы. Однако, за тридцать лет свободного обсуждения вне жестких государственных институтов в стране не сложилось публично признаваемых, общепризнанных схем самоописания — какова структура сложного общества? В общественном дискурсе гегемонически используется лишь одна схема: либерально-творческого меньшинства москвичей и рабоче-крестьянского глубинного большинства людей, живущих за МКАД»). 

На примере работ сокуровской мастерской мы видим, что деколониальная оптика и деколониальный способ разговора — это не дань моде и не «повесточка» (как и феминистская оптика и феминистский понятийны аппарат), это первостепенная коммуникативная необходимость в реальности, где у прежде молчавших появилась возможность говорить.

Из какой позиции нам вести разговор о фильмах кавказской мастерской Сокурова, созданной для того, чтобы дать Северному Кавказу голос, если мы заново не сформулируем свое отношение к региону, присоединенному 150 лет назад по итогам войны из-за необходимости сообщения с ныне отпавшей Грузией, — на следующем уровне восприятия, не из колониальной позиции силы, но с учетом того, что в этом разговоре участвуем не только мы, «русские», считающие себя дефолтным народом (когда песню Тимура Муцураева на саундтреке фильма Коваленко, звучающую, как часть аудиального пейзажа Кавказа, называют оправданием экстремизма, это взгляд кого? русского солдата, стреляющего по врагу империи?). 

Можно ли говорить о фильме «Разжимая кулаки», не определив для себя (реципиента из центра России), что такое Мизур? Как мы оказались в одной с ним стране? Мы вообще в одной с ним стране? И что было причиной взрыва в бесланской школе, который оставил неизгладимый след на теле Ады? Мы говорили про это с Кирой и она заметила (а я согласилась), что, несмотря на то, что историки сегодняшних проблем находятся далеко в истории, само по себе обращение к истории не решит сегодняшних проблем. Но это не значит, что подобный разговор не надо начинать.

Подписывайтесь на KKBBD.com в Facebook и ВКонтакте.
%d такие блоггеры, как: