Кино

Я и «Сырое» Жюлии Дюкорно

В этом тексте кровь

Ещё до того, как в Каннах победил «Титан» Жюлии Дюкорно, мне захотелось пересмотреть её «Сырое» — фильм, который идеально характеризует переход между разными этапами женской жизни. Его называют хоррором, но на самом деле, мне ничуть не страшно.

Пожалуй, поставлю trigger warning, потому что в этом тексте много подробностей, о которых не принято говорить.

Сегодня второй день, как природа напоминает мне, что я так и не стала матерью. Опять. Сейчас она делает это реже, и я искренне жду климакса, как манны небесной: я уже обложилась книжками и готова принимать переход в старость, как новый и несомненно приятный для меня экспириенс.

Недавно мы в фейсбуке смеялись над недалёкостью каких-то сценаристов, сочинивших героиню, не умевшую отстирывать кровь. «Когда у тебя месячные начинались в СССР, это первое, чему тебя учили», — сухо констатирует Маша в разговоре со мной. Ну да, кровь. И эти бесконечные валики с ватой, обёрнутые бинтом. Вечно стёртые ноги, потому что ваты клала с запасом, чтоб не протечь.

Поэтому мне не страшно на фильме «Сырое».

Когда его показывали в Каннах, я поддалась общему ощущению в зале — рядом сидели какие-то супервпечатлительные иностранные коллеги, издававшие возглас всякий раз при появлении крови. Тогда я вышла из зала и, думается, правильно сделала. Фильм Жюлии Дюкорно — такой же интимный процесс, как и месячные. Смотреть его в компании других людей — всё равно, что обсуждать собственный flow (простите за это английское слово). «Ты что, это же неприлично», — одёргивали меня женщины, если я заявляла, что у меня «первый день». Разговоры о менструации — табу. Такое же табу, как и на женское кино о девушке, в которой пробуждается семейная черта, жажда крови и сырого человеческого мяса.

На самом деле, в нас нет ничего сакрального. Или гламурного. Мы — существа, состоящие из воды, костей, крови, мяса и производим немеряное количество отходов. Про все наши внутренние жидкости отлично было в «Высшем обществе» Клер Дени, когда ты под соусом фантастической драмы получаешь возможность проследить за результатами производства человеческого тела. Мое тело стремное, раньше оно было приятно пухлое, а сейчас кожа покрыта псориазными бляшками. Они чешутся, порой до крови — так что сцена в «Сыром», когда с Жюстин снимают омертвевшую после аллергии кожу, не кажется мне страшной. У меня всё то же самое.

Как только я написала про сакральность тела, то полезла посмотреть, что говорит сама Дюкорно о своём фильме. Удивительным образом, она со мной согласна. «Мне не хотелось ничего приукрашивать, особенно всё, что касается девичьего тела. Потому что тело есть тело. В каждом фильме нам показывают, что женщины должны быть красивыми, подтянутыми и чёрт знает что. Женщины должны укладываться в определённые рамки. Нельзя пукать, какать, писать, рыгать. Поэтому в моих героинях проще разглядеть себя — они не небесные создания, они настоящие люди с настоящими чувствами, и когда им хреново — им хреново. Мы редко такое видим. В фильмах люди всегда плачут как святые. Но мы все равны со своими телами, так что fuck off».

Особенную пикантность фильму придает вегетарианство Жюстин. Мать буквально готова разорвать повара за кусок сосиски в пюре дочери — «а вдруг ты бы это съела?» Защита от поглощения мяса = защита от всего карнального, всего плотского. Сепарация от родителей, переезд в ветеринарный колледж, где уже учится старшая сестра, станет для Жюстин настоящим испытанием. В 16 лет не ждёшь, что перед тобой будут усыплять лошадь (авторы фильма просто удачно подгадали к настоящей процедуре и заполнили кадр актёрами), не ждёшь диковатых обрядов посвящения (сцена, в которой все первокурсники ползут на четвереньках завораживает похлеще эпизода с обливанием кровью), не ешь сырую кроличью печень. Жюстин вступает в новый этап своей жизни, становится женщиной и обретает жажду плоти во всех смыслах. Не могу сказать о себе такого же — я по сравнению с ней практически тепличное растение, любовно взращенное родителями, лишенное братьев и сестер, но вынужденная познавать мир самостоятельно — эй, если вы росли в 1990-х, вы меня понимаете.

Во мне нет той чувственной нотки, которая пробуждается в Жюстин. Я смотрю на нее и немного завидую: она находит ключ к своей смурной сестре самым необычным образом, через поедание человечины. Сцена ссоры девушек видится мне едва ли не эротической — настолько героини откровенны в своей любви и ненависти. Наверное, это бывает только с родными душами? Не знаю.

Я думаю о том, как часто хоррор связан с переходом во взрослую жизнь и необходимостью принимать новые правила игры. «Девочка, девушка, женщина» — книжка моей юности, которая навязывала мне какие-то бьюти-практики, необходимость хорошо выглядеть и быть покорной и приятной. Быть хозяюшкой, искать во всём компромисс («ты же девочка»). Это потом у нас появился журнал Cosmopoliten и начал навязывать всё то же самое, но с лоском и глянцем. Мой собственный телесный хоррор не закончился на прокладках, он продолжился с необходимостью в тискивать ногу 42-го размера в туфли 40-го, максимум 41-го размера. Я стирала ноги в кровь, а каблуки превращали походку в путешествие пьяного матроса по натянутому канату — настолько я старалась идти прямо, что меня шатало из стороны в сторону. Мой переход во взрослую жизнь совпал с появлением пары «мартенсов», и оказалось, что необязательно носить неудобную обувь.

Дюкорно в том же интервью Guardian говорит, что её увлечение плотью идёт из детства: мама — гинеколог, отец — дерматолог. «Доктора умеют очень прямо и откровенно говорить о телах и смерти, — говорит режиссёрка. — Я понимала, что моё тело может измениться совершенно неожиданным образом и получить автономию. Ты не решаешь, что у тебя будет сыпь, её выдаёт твоё тело. Так что получается: ты — это твоё тело, или твоё тело это ты? Всегда размышляла об этом в контексте идентичности».

Моя приятельница говорит, что хотела бы идентифицироваться с драконом. Понимаю ее, мне-то всегда хотелось идентифицироваться как Одиссею и мотаться по всему миру, как неприкаянной. Но чтобы дома кто-то ждал. Отчасти это исполнилось, но не тогда, когда я этого ждала. Хотя, если учесть мою псориазную чешую, я, наверное, немного дракон. Большой и грузный. Жир сохраняет мою психику, я стараюсь не увеличивать и не уменьшать его. Последние дни я мечтаю сбрить волосы на голове — это совсем не по-женски, правда? Но как было бы здорово почувствовать ветер на коже. Я ненавидела своё тело в молодости. Оно было предателем, мешало бегать в школе (попробуйте побегать с грудью четвёртого размера), не давало спокойно ездить в транспорте (меня лапали за задницу), ежемесячно отнимало у меня несколько дней (месячные я выиграла в лотерею от бабушки — болезненные и обильные), оно познакомило меня со словом «психосоматика» и его подругой, словосочетанием «паническая атака». Сейчас оно начало стареть, но мне уже плевать, я положила слишком много нервов раньше на попытки сблизиться с ним.

Я никогда не делала себе бразильскую эпиляцию, через которую проходит Жюстин. Какая-то нелепая и дико болезненная процедура — тем более, что-то мужчины себе ничего не сбривают. Можно подумать, мягкая кожа на несколько дней сделает меня счастливее. Вы вообще видели, что происходит, когда волосы начинают отрастать? Вот где телесный ужас! Пока Жюстин пытается стать «нормальной женщиной» — меняет стиль одежды, впервые занимается сексом, начинает краситься и флиртовать — мне уже понятно, что всё это лишь ритуалы, навязанные обществом. Внутри она совсем другая, и скрыть это будет непросто. Ее переход во взрослую жизнь, жизнь кровавую и полную боли, сопровождается арестом сестры за убийство соседа Жюстин. Его, с обглоданным бедром, героиня находит возле себя утром. В каком-то смысле, все мы однажды обнаружим труп рядом — не всегда буквально. И это тоже нас трансформирует, как и любой стресс. Но вот беда: при любой трансформации приходится держать лицо, оставаться человеком. Жюстин повезло, но её сестре — нет. Мне в каком-то смысле тоже повезло, я не жалею о сделанных в своей жизни выборах, трансформировавших меня.

«Не взрослейте, это ловушка», — гласила футболка, в которой я пришла на интервью к сэру Иену МакКеллену. Он тогда посмеялся над надписью, сказал: «Я запомню эти слова! Вы знаете, что актеры никогда не стареют?» В начале «Сырого» на Жюстин надета футболка с радужным единорогом, но в конце она же оказывается на её сестре. Но она уже вся заляпана кровью и репрезентует полную потерю невинности. Пока Жюстин становится женщиной, её сестра катится вниз по наклонной. Я смотрю титры и думаю о величайшей подставе жизни. Не стареют не только актёры, никто на самом деле не стареет. Никакие метаморфозы не превращают нас в чопорных взрослых, внутри всегда найдётся место 16-летним девчонкам и парням, которые вот-вот сделают что-то в первый раз. И честно говоря, без разницы, что это — первый поцелуй, первый секс, первая татуировка или первый укус.

%d такие блоггеры, как: