Книги

Влажная фантазия: «Доктор Гарин» Владимира Сорокина

Мелкие люди в чёрной дыре

Что может быть прекраснее бульвара Восставших Палачей в середине мая, разливающегося зеленью распустившихся лип, тянущегося вдоль ресторанов, магазинов, борделей и арт-кафе?

Наверное, то же самое, только без борделей и палачей?

Но в герметичном мире Владимира Сорокина нет стремления к ненасилию, нет попытки даже его помыслить, здесь пепельный снег падает на головы людей, не знающих ни любви, ни страсти, ни идеи. Здесь политиков-жоп выращивают, чтобы помогать людям управлять миром, но они не справляются и оказываются в клинике неврозов, где участвуют, например, в конкурсе на лучший пердеж. Побеждают дорогие сердцу Сорокина (он живет в Берлине и в Подмосковье) Ангела и Владимир — без фамилий, но и так понятно. В этом мире идет бесконечная война, в цирках запрещено показывать зверей, но можно — как «карлики тем временем настигли голого гиганта, поставили на арене в унизительную позу и принялись затейливо насиловать».

Взрываются ядерные бомбы, одна из бывших республик РФ ведет войну с соседкой, а в самой дальней Дальневосточной республике пережившие в ГУЛАГе генетические опыты образовали новый подвид людей-мутантов, они живут на болоте, почти утратили речь и поклоняются айфону. Посреди этого вселенского фонтана насилия, как мамонт на титановых ногах, дрейфует без определенной цели доктор-психотерапевт Платон Гарин. Не новый для Сорокина герой, Гарин был главным действующим лицом повести «Метель».

«Метель», расскажут читателям множество рецензий, уходит корнями в Пушкина и Толстого. Это не так: «Метель» является практически пошаговым ремейком рассказа Льва Толстого «Хозяин и работник», пушкинской метелью в ней даже не мело. В январе этого года вышла книга американского писателя Джорджа Сондерса «Купание в пруду во время дождя», где Сондерс разбирает любимые им рассказы русских классиков — Чехова, Толстого, Гоголя и Тургенева. Одним из отобранных им рассказов был «Хозяин и работник».

В этом месте я сделаю отступление. Если вы не читали «Хозяина и работника», прочитайте этот рассказ. Если терпеть не можете Толстого и его морализаторство застревает костью у вас в горле, прочитайте этот рассказ. Если вы любите Толстого и аккуратно отделили его жизненный путь от творчества, прочитайте этот рассказ. Если вы уже читали «Хозяина и работника», прочитайте его еще раз.

Этот рассказ оглушил меня. Сюжет: жуликоватый, грубый, думающий исключительно о своей выгоде купец Брехунов (даже фамилия отталкивающая) едет вместе с добродушным пьяницей Никитой, чтобы совершить сделку, через начинающуюся метель. С первых абзацев ясно: один из них (или даже оба) не доживет до конца рассказа, Толстой создает в рассказе напряжение, достойное Патриции Хайсмит, угроза гибели осязаема, влекомые жадностью и авосем ведущего — купца и безволием ведомого — работника сани плутают по полю, заезжают в ближайшую деревню и, заблудившись, снова возвращаются в нее, и снова отправляются в путь, чтобы оказаться глубокой ночью с поломанными санями посреди метели. То, что пишет Толстой, не портрет России, хотя каждая клеточка рассказа дышит той Россией, фантастической для нас Россией царей, помещиков и рабов, которой больше нет, это портрет двух людей, двух человеческих душ — Василия Андреевича и Никиты. Сондерс в своей книге критикует Толстого: Лев Николаевич приближается к купцу на расстоянии объятия, мы видим всю его сложность, он подличает, трусит, раскаивается, он нежный, тиран, глупец. Работника Никиту Толстой изображает полным лишь ангельской смиренностью принять свою долю, и я была готова согласиться с таким портретом русского крестьянина — безропотно принимающего волю бога и господина, но Сондерс не готов его принимать. Он говорит, что это классицистский взгляд помещика, упрощающий и идеализирующий человека, стоящего на социальной лестнице ниже его.

А теперь посмотрим на Сорокинскую «Метель». Произошла небольшая рокировка, купец Брехунов стал доктором Гариным. Доктор едет в село Долгое c вакциной от эпидемии неизвестной болезни (что это за болезнь выяснится по ходу книги: ключевые слова — чернота, зомби, могилы), метель, смотритель не дает лошадей, приходится ехать с хлебовозом Козьмой по кличке Перхуша на «самокате».

Сорокин кружит героев по метели еще сильнее, просто как юлу, но ритма в этом нет, как нет и ожидания — нет ощущения нависшей над героями опасности, как у Толстого, ощущения близкой смерти. Почему? Мир Сорокина — игрушка, он курьезен и полон шутих. «Самокат» Перхуши на 50 лошадиных сил едет за счет усилий маленьких лошадей размером с куропатку. Есть телефон, есть голографическое радио. Есть маленькие люди и есть люди-великаны. Лошади-великаны тоже есть. Есть даже наркотики, доктор Гарин их попробует. Это альтернативная Россия, которая, пережив революцию и сталинизм, а также строительство коммунизма, внезапно откатилась к состоянию, где снова есть сословия, баре и полу-крепостные.

Доктор Гарин клянет всю дорогу мудачество и б****ство, при этом спит с женой приютившего их мельника, не встает в назначенный час, чтобы быстрее доставить вакцину до деревни, в момент нервного срыва бьет Перхушу: это эгоистичный мелкий человек, думающий лишь о своем удовольствии, но он слишком плоский, чтобы что-то к нему испытать. К Перхуше испытываешь только сожаление. Даже принимая критический довод Сондерса, работник Никита у Толстого — полнокровный, полный достоинства и юмора герой. Сорокин сделал Перхушу импотентом и позволил Гарину оскорблять его всю дорогу. Никакой метаморфозы ни с одним героем не происходит. Сорокин пишет о том, что человек мелок и гадок, а Россия — черная дыра.

Рассказ Толстого — это его концентрированная вера. В момент неотвратимости смерти пережив истерику, трусливый побег, полное отчаяние купец Брехунов перерождается, ему открывается знание, которое можно только прочувствовать — что в мире есть что-то большее, чем он сам. В этом вера Толстого. В том, что в сердце человека найдется место для другого. Силой своей веры Толстой ведет купца к перерождению. Вы больше, вы лучше, вы свет — вот что говорит Толстой. Эта вера в человеческую душу, то, что добро, пробьется сквозь самую твердую и сухую почву, она потрясает. Хочется верить так, как верит он. Даже в том, кому из героев он сохранит жизнь, — его вера.

Главный перевертыш «Метели» — то, кого убьет, а кому сохранит жизнь Сорокин. Это, а не сцена секса, наркотический трип и явление снеговика с эрегированным членом — главный шок-элемент сорокинской повести. В живых Сорокин оставляет тупого самодовольного жлоба Гарина, а юродивый Перхуша в сословной постапокалиптической Новороссии годится только на появление во флешбеке в сиквеле, чтобы Гарин толстым пальцем утер со щеки слезу.

Написанная на языке, притворяющемся языком другой эпохи, насмехающася над образами Толстого, а на самом деле (когда видишь, как Толстой дышит и живет своими героями) — над собственной беспомощностью осмыслить на своем языке свое время с подобной интенсивностью, Сорокинская «Метель», награжденная премией «НОС» в 2010 году и премией «Супер-НОС» в 2020 за лучшую книгу десятилетия — это идеальный символ жирных путинских лет. Вторичная насмешка, в которой добро растоптано, а зло, даже не осмеливающееся называть себя таковым, осталось незыблемым. Как очень точно сформулировала Надя Плунгян, гибридное насилие — есть свойство постмодернизма, позволяющее держать общество в страхе, не демонстрируя прямого террора. «Метель» — артефакт эпохи, когда мы все еще пытались осознать себя через лекала и шаблоны из прошлого, но лишенные мысли и чувства, как результат — смысла, они возвращали нас только к торжеству насилия и зла. Ни Владимир Путин, ни Владимир Сорокин не могут помыслить мир без иерархий, а вот Лев Толстой, не памятник, а писатель и человек, силой своей веры создает этот мир на бумаге. Возможно, это звучит одновременно наивно и плакативно, но это так.

Так что же «Доктор Гарин»?

Представьте себе впавшего в легкую деменцию старичка, рассказывающего, как он, как Рэмбо, был в плену, переплывал Обь, ставил клизму Анархии (у Сорокина это маленькая женщина), общался накоротке с Ангелой Меркель, принимал наркотики, но главное — и в холод, и жару, и в лесу, и в постели неутомимо сношал разных женщин, демонстрируя лихую эректильную удаль. Когда дедушка рассказывает, что даже тело погибшей в авиакатастрофе стюардессы демонстрирует ему «красные трусики; сдвинувшись, они слегка обнажали гладкий безволосый лобок с нежной розоватой щелью», в этот момент понимаешь, что находишься в его влажной эротической фантазии. Это пердяще-совокупляющаяся, наполненная, как корзинка с грибами, пахнущими илом вагинами и эрегированными членами разных размеров, пошловатая фантазия пожилого человека — вроде и присутствовать при этом противно, но не отнимать же радость у старичка?

Деконструктор советской реальности («Тринадцатая любовь Марины» — порнографический и комсомольский роман пышет ненавистью к советской казенщине, это жгучее и живое черное чувство), имитатор языка дореволюционной русской Атлантиды, созданной писателями-помещиками, Сорокин в «Докторе Гарине» занимается исключительно самоудовлетворением. Эта книга найдет свое место на полке у тех, кому дорог дембельский анекдот и рассказ «Баня» (авторство приписывается Алексею Толстому). Но если у вас чувствительный вестибулярный аппарат, то во время множественных сцен, где героини разной степени картонности в слезах и с ножом у горла умоляют лысого мамонта Гарина «е**ть их», рекомендую вооружиться рвотным пакетом. Хотя есть средство еще вернее — просто не читать новую книгу Владимира Сорокина.

1 comment on “Влажная фантазия: «Доктор Гарин» Владимира Сорокина

%d такие блоггеры, как: