Кино Сериалы

«Топи»: Русь запотевшая

Финал сериала логично вытекает из творчества Мирзоева

Владимир Мирзоев и Дмитрий Глуховский попадают точно в цель — потому что у нации целей предположительно нет.

Когда-то, в иной, благосклонной к айфонам, фейсбукам, бадминтонам и селфи жизни (тоску по которой мы не можем изжить и сегодня, с мазохистским удовольствием гадая по фонарям в инстаграме гаранта той жизни о расколе элит, о скрытой солидарности с прогрессивными силами эпохи и прочей романтической чепухе — и не видя в этом посте откровенного глумления над Алексеем Навальным, по фонарям в инстаграме опознавшим дачу гаранта в Псехако)… Так вот, когда-то, в иной, иностранной, инопланетной жизни вышел фильм Александра Зельдовича и Владимира Сорокина «Мишень». Он вышел в ту жизнь, но не вошёл в неё, не попал, не стал отметкой или атрибутом. Он не вписался в её цифровую органику, несмотря на технологический утопизм, и остался вполне бесполезным ископаемым, несмотря на то, что технологическая утопия Сорокина, как и политический режим Медведева, базировалась на триумфальной эксплуатации природных ресурсов.

В 2020-м году пятеро преуспевающих мужчин и женщин летели на вертолёте из окитаившейся Москвы к Алтайским горам, чтобы получить то единственное, чего у столичной элиты нет и по сю пору: вечную молодость. Советская астрофизика захирела, скопытилась, померла, но оставила после себя «Мишень», огромный графитовый круг, накапливающий космические частицы. Залезешь внутрь, переночуешь — и перестанешь стареть. Вылезешь, оглянешься — и наконец-то твоя не ограниченная смертным пределом жизнь совпадёт с простёршейся во все стороны далью, прозрачной-прозрачной, будто промытой родниковой водой. И так ясно, так хорошо тебе становится, что даже плохо.

Вместо неоглядной перспективы — почему-то пробитость пространства пулей насквозь, вместо чистоты, дарованной hi-tech’ом и даосизмом, — почему-то безобразная и унылая русская пустота. Широка страна моя родная, и многое она может вместить: и коррупцию, и расслоение, и насилие, и ксенофобию, а всё человеческое отчего-то вымещает. Есть у этой страны, одолевшей историю, «Мишень», но цели нет, поэтому вечная жизнь в такой внеисторической стране превращается в бесконечную пытку. Единственным спасением от мучительного капитала жизни может стать только его экспроприация, благо что «Мишень» не всесильна и на воспрепятствование насильственной смерти её власть не распространяется.

Проходит десять лет. 

В 2020-м году пятеро в разной степени преуспевающих парней и девушек едут на поезде из опознаваемой как современная Москвы в архангельскую глушь, чтобы получить то единственное, чего у них нет. После этих слов, правда, уже не поставить объединяющего двоеточия. 

Стартапер, журналист, разлюбленная девушка, домашне-православная девушка, чеченская девушка (а что поделать, если у девушек нет профессий?) едут в таинственный лесной монастырь за разными вещами. Некоторые едут даже и не за, а от, как чеченская девушка, сбежавшая от замужества-купли, или домашне-православная девушка, сбежавшая от отца-олигарха, отдалённо напоминающего Константина Малофеева. Но попадают девушки и люди с профессией вместо монастыря (он тоже имеется, но в менее люксовом состоянии, чем обещала реклама) в заколдованную деревню Топи с циничным милиционером, через ношение ретро-формы  неглижирующим  медведевскими ре-формами, и двумя жительницами, не покидающими Топи из-за недужных родственников. Только к концу второй серии разлюбленная девушка пропадает в полумраке бани, и под руководством журналиста начина-а-ается тягостное самодеятельное расследование — не результатов ради, а репортёрской славы для. Блуждающая вокруг фигуры демонического Хозяина интрига, что сонный волчок, неохотно поворачивается то мистическим, то криминальным, то философским бочком, чтобы в последней серии, не отказавшись ни от одного из обличий, скроить их все — в политическое. 

В самом деле, ехидный финал «Топей» если и может составить загадку, то только для людей, не знакомых с творчеством Владимира Мирзоева. Мирзоев — вероятно, единственный в нынешней России, давно позабывшей «За Маркса!..» Басковой и «Мишень» Зельдовича, политический режиссёр. Двум «главным» местным режиссёрам этого венца осилить не удалось. Первый из них — Андрей Звягинцев — своими расчётливыми конструкциями, казалось бы, вызывал радость узнавания, и узнавание это было тем несомненнее, чем яростнее он порицался лоялистами. Но узнавание, короче всего описываемое словами «ничего нового», — это приговор для искусства (а тем более политического), ценимого не за точность слепка, снятого с реальности, а за акцент, сдвиг, открытие. (Интересно, почему такая старая форма, как «Левиафан», скрестившая ясперсовскую коллективную вину «Ворона» Клузо с висконтиевской трагедией частной инициативы из «Земля дрожит», вызвала буйный восторг и столь же буйное негодование в 2010-х годах?) Второй — Юрий Быков — после фильма «Дурак» снял сериал «Спящие» о манипулируемой Западом российской оппозиции, сняв все вопросы о собственной политичности.

Мирзоев был проницательнее Звягинцева и последовательнее Быкова. На протяжении последних десяти лет он старательно подбирал художественные ключи к политической системе, в которой мы живём. Поскольку Мирзоев  человек театральный, то среди ключей были и Пушкин в «Борисе Годунове», и постбрехтианство в «Петрушке» по пьесе Шендеровича. Неизменными оставались клаустрофобная камерность пространства и мрачность взгляда. Взгляд мрачнел, мрачнел, мрачнел — и домрачнел до политического хоррора. Мирзоев, конечно, не мог до него не дойти. Во-первых, нет жанра мрачнее хоррора. Во-вторых, текст Пушкина с его «кровавыми мальчиками в глазах» политическим хоррором является — хотя бы и отчасти. В-третьих и в-самых-главных, российская политическая реальность иными жанрами уже не описывается. За десять лет от проективно-приблизительной фантастики и вполне интеллигентного описания бесплодности судéб мы дошли до разведения рыболовных червей в мозгах забитого на охоте народонаселения. 

Народонаселение воспротивиться людоедству не может, потому что взор застит личный интерес, нет того самого объединяющего двоеточия, спасительного в предлагаемых жанровых обстоятельствах. Каждый за себя, а сухановский Хозяин, сменивший сухановского министра недр и сухановского Годунова, но не сменивший Суханова, — против всех. Чисто жанровая невозможность консолидации усилий (каждый в хорроре должен умирать поодиночке, а иначе неинтересно смотреть) никогда ещё не была исполнена столь отчаянного гражданского звучания. Ты не видишь ближнего — как же ты ему протянешь руку? А даже если и видишь, уверен ли ты, что это именно он, а не ложное представление, не оборотень, не галлюцинация?

Помощником драматургическому невидению — камера. Всё запотевает так, что куда там печально знаменитому забралу. Второй, третий, четвёртый план в «Топях» регулярно сливаются в бельмо на «глазу» камеры, обманчивое в своей статике, готовое пробудиться и закишеть опарышевой массой в гниющей плоти захолустного пейзажа. У фейсбучного друга нет плеча, у природной среды нет жёсткости, чтобы опереться. Лес, хмарь, пар и прочий мрак, не способствующий глубине зрения, — из такой жуткой зыби на умирающего мирзоевского Годунова глядел убиенный царевич Дмитрий. Какая здесь может быть цель, кроме ужаса?

Нет тут никакой цели, нет маршрута, нет ориентиров. Нет топографически верифицируемого в архангельских лесах райцентра Мудьюги. В историческом смысле — нет будущего. Мы тонем в России, на хоккейный бункер наросла гора, плесень съела дворец.  Домашне-православная девушка вырвалась из проклятых болот, уехала на поезде, теперь вот катается по кругу. Выходит, не бывает в истории кино бесполезных ископаемых, выходит, правы были Зельдович и Сорокин, утверждая, что бесконечная перспектива — это только длинный поводок. Настоящей свободы в русских землях не ночевало.

Тут, наверное, можно было бы и остановиться, но. Дураку ясно, что политический хоррор «Топи», оканчивающийся быличкой про зависть уродливой бабы к красивой дочери, снят не с самых передовых позиций. Пример Владимира Мирзоева доказывает, что делать политическое кино сложно, но можно. Главное — нужно. 

Нужно от политических хорроров переходить к политическим драмам. Необязательно иметь бюджеты Уиллимона или Соркина. Бобу Олтмену в «Тайной чести» хватило одной комнаты и выдающегося артиста. Глаза боятся, а руки делают.

Это как со считалкой «Если не Путин, то Навальный, если не Навальный, то Медведев» (см. начало). Пока она считается, мы — наживка в мире мистической предопределённости, написанном Глуховским и снятом Мирзоевым. Но наша История семью сериями не ограничивается.

Подписывайтесь на KKBBD.com в Facebook и ВКонтакте.
%d такие блоггеры, как: