На самом деле

QAnon по-русски: теория заговора как интеллектуальный мейнстрим

Почему мы постоянно пишем разъяснения в стиле «что на самом деле случилось»

Поиски государством внешнего врага, уход вправо либеральной интеллигенции, жалобы на потакание меньшинствам, дезинформирующие новости о «цензуре» в Голливуде — все это «звенья одной гребаной цепи».

Герой, поддерживаемый лишь небольшой командой, собирает свергнуть правительство педофилов, поклоняющееся Сатане. Но сторонников слишком мало — и поэтому его приближенный, имеющий максимальный доступ секретности (Q), на форуме анонимного имиджборда делится информацией о реальной ситуации. Совсем скоро, обещает он, будет отдан приказ о задержании всех преступников под стражу.

Звучит, как сюжет голливудского фильма, да? Впрочем, вы наверняка уже догадались, что на самом деле это популярная теория заговора под названием Кьюанон (QAnon), а под героем здесь подразумевается Дональд Трамп. Для коллективных фантазий, коими являются теории заговора, характерно принимать форму популярных поп-культурных явлений — взять за пример хотя бы сай-фай-эпик, известный как саентология. Однако Кьюанон смог шокировать всех сочетанием трех факторов: невероятной популярностью — несколько тысяч групп с теорий заговора и миллионы подписчиков в совокупности на одном только Facebook (кто-то в шутку, но кто-то и всерьез) — ее абсолютным безумием (правительство педофилов!) и тем, что президент Дональд Трамп лично вторил некоторым из тезисов Кьюанона.

В политической жизни США в течение некоторого времени существовала неофициальная договоренность никак не касаться теорий заговора (спасибо Джозефу Маккарти и его позорной «охоте на ведьм»). Они вернулись в политическую речь только с приходом Дональда Трампа, причем некоторые могут сказать, что конспирологией увлекался не только электорат уже бывшего президента США, но и левые СМИ (см. русских хакеров, взломавших выборы). В России же теории заговора не уходили из провластного дискурса как минимум с XVIII-го века.

Написанную в 1795 году «Оду на заключение с Оттоманской Портой мира» историк Андрей Зорин называет первым проявлением идеи антирусского заговора. Ее автор, единственный за всю историю России придворный поэт Василий Петров рассказывает в оде о коварных планах Франции по разрушению страны путем втягивания в кровопролитные конфликты (Зорин А. Кормя двухглавого орла. — М.: Новое литературное обозрение, 2001). Новый виток история теории заговоров получила после Крымской войны — именно благодаря ее итогам спор западников и славянофилов превратился из ленивой дискуссии в ожесточенную интеллектуальную сечу, которая дожила и до наших дней. Образовательная реформа, в свою очередь, подбросила веток в костер: после нее люди могли свободнее потреблять и производить теории заговора.

Пришедший на смену Российской державе Советский союз изначально был построен на идее противопоставления себя грозному врагу. А в результате шпиономании 1930-х годов подозрительность советского человека к своим соседям стала общественно одобряемым качеством. Обоснованность доносов была закреплена 58-й статьей Уголовного кодекса СССР. На этой почве цвели теории заговоров о коварном Западе, поддерживаемые официальными советскими изданиями. Но любопытно еще и то, что ровно это же бинарное мышление переняла и оппозиция, распространенная в интеллигентской среде. Логика предельно простая: если официальные средства массовой информации СССР говорят о том, что Запад плохой, значит, Запад хороший, потому СССР — плохой. Это мировоззрение либеральной интеллигенции перешло и в путинскую Россию… пока что-то не сломалось.

Необходимо сделать уточнение, что «либеральная интеллигенция» является обобщающим конструктом, объединяющим в себе прослойку представителей креативного класса — писателей, журналистов, публицистов и т.д., — которые застали Советский союз. Этот термин не претендует на стопроцентную точность, так как люди, приписываемые к этой группе, могут не идентифицировать себя либералами, не разделять либеральные ценности или даже быть существенно моложе типичного представителя образа либерального интеллигента. Но так как текст относится к жанру эссе, а не научной статьи, то я решил использовать этот термин из-за его удобства, распространенности и интуитивной понятности.

О причинах крена либеральной интеллигенции вправо уже сказано в статье журналиста и историка Кирилла Кобрина, подробно повторять ее нет смысла, поэтому я обойдусь кратким пересказом одного из фрагментов: благодаря артефактам западной культуры интеллигенция создала фантомный Запад, который оказался далек от Запада реального. Чаще всего кумирами интеллигенции оказывались белые мужчины, в особенности когда речь заходила о кинорежиссерах. Соответственно российский фантом Запада — это мировоззрение белого гетеросексуального патриархата.

Присвоенное мировоззрение не воспринималось как свойственное только определенной группе, а воспринималось как «нормальное». Это частично объясняет, почему поворот западной культуры в сторону феминизма, к сочувствию к расовым меньшинствам и ЛГБТК+ был воспринят российской интеллигенцией с таким неприятием. Из сплющенного интернетом мира, как из клоунской машины, начали один за другим вылезать непонятные люди с непонятными требованиями, смутно напоминающие российской интеллигенции репрессивные практики СССР. Как пела группа Anacondaz в похожей ситуации, «Саня, вызывай полицию».

Вместо полиции подъехала конспирология. Она не ушла вместе с распадом СССР, напротив, для событий Августовского переворота 1991-го года характерно изобличение оппонентов как заговорщиков — как со стороны команды Ельцина, так и со стороны ГКЧП. Как пишет исследователь теорий заговора Илья Яблоков: «Победа команды Ельцина стала триумфом над заговорщиками и позволила ей легитимно взять власть в свои руки, объясняя это защитой народа от заговора». То есть теория заговора стала одним из государствообразующих явлений для Российской Федерации. Однако чаще всего конспирология все же оставалась в маргинальном поле. Уже после 2000-х годов кремлевские идеологи, политики и интеллектуалы начали выводить теории о заговоре против России в мейнстрим. В итоге, как пишет Яблоков, «к концу 2010-х идея о всепроникающем заговоре стала для россиян частью повседневной трактовки политической реальности».

Российская интеллигенция может противопоставлять себя путинской власти, однако она абсолютно точно переняла эту логику. Но если Кремль еще можно заподозрить в обыкновенной манипуляции, то часть статусной интеллигенции, кажется, приняла теорию заговора всерьез. Страх перед советским реваншем и разочарование Западом родили новое пугало — левую идеологию. Ксения Собчак констатирует смерть Америки в результате действий «левацкой диктатуры». Виктор Шендерович замечает, что «организаторы этого социального нашествия заняты захватом власти». Юлия Латынина пишет об идеологических чистках. Как это обычно бывает в теориях заговора, враг представлен четко и размыто одновременно. Кто они? Леваки! Кто леваки? Они!

Кто-то может возразить, что «левацкая диктатура» — это обобщение, сделанное для удобства, как в случае с либеральной интеллигенцией. Однако 1) если это обобщение, то почему именно такое; 2) формулировка «либеральная интеллигенция» не имеет никакой негативной коннотации — во всяком случае не имела ее изначально или не имеет ее за пределами России. Фраза «левацкая диктатура» поневоле отсылает большинство обитателей планеты Земля к образу одного крикливого мужчины с усами, и потому дискриминирует носителей левых взглядов. Если очень надо, поищите другое обобщение.

Важный дисклеймер. Теория заговора не означает чушь по умолчанию — в конце концов история знает примеры многих реальных заговоров. Однако, как пишет Шендерович, нужно отделять зерна от плевел: доказательств существования организаторов левацкой диктатуры на данный момент равняется количеству сионских мудрецов. Лично я вижу, скорее, кучку очень разрозненных, но достаточно громких групп и личностей с разными требованиями и сильные институции, которые на эти требования отвечают в меру своей гибкости. Сводить все к «левацкой диктатуре» означает существенно упрощать сложную социальную и политическую ситуацию, где «сложный» — ключевое слово. Идея с заговором — костыль, помогающий собрать ряд несимпатичных автору явлений в интуитивно понятный нарратив с неведомым, но могущественным врагом, ставшим причиной их возникновения.

Отдельно надо вспомнить громкие кейсы с российскими СМИ и их дезинформирующей подачей. Новые правила Киноакадемии, «запрет» «Унесенных ветром», «запрет» фильмов с Джонни Деппом, недавний «запрет» некоторых старых диснеевских мультфильмов — у подобного есть ряд причин: склонность новостных сайтов к публикациям с сенсационным потенциалом, невнимательная работа с источниками из-за нечеловеческих требований к объему работы, плохой профессиональный уровень работников СМИ. Но вполне вероятно, что журналисты и их работодатели и сами подвержены мему о набирающей силы левацкой реакционной цензуре — или же они прагматично его используют ради своих целей. Ведь теория офигевших леваков обладает страшным меметичным потенциалом, захватившим не только интеллигенцию. В рунете можно найти миллионы постов и комментариев, сетующих на засилье «фемок, негров и геев» и «вирус толерастии». Интеллигенция наконец слилась со своим народом. «О****и, что ли? Да, о***и. BLM, ага» — что это, цитата из комментария на Яндекс.Дзене или слова потомка графского рода?

Сторонников теорий заговора принято считать недалекими маргиналами благодаря работе американского историка Ричарда Хофштадтера, первого исследователя этого явления. Слабая сторона его исследований состоит в том, что они — реакция испуганного либерала на взлет популярности сенатора Маккарти. Это Хофштадтеру мы обязаны негативному образу типичного сторонника теории заговора — безумца в шапочке из фольги. Но сейчас стало понятно, что это упрощение, которое мешает дальнейшему разговору о явлении. Из работы исследователя психологии теории заговора Роба Бразертона становится понятно, что к конспирологии склонны люди, не доверяющие окружающему миру (к слову, поэтому они особенно популярны среди представителей расовых и этнических меньшинств). Теории заговора для таких людей — это попытка уцепиться за фантазию, чтобы вернуть в жизнь чувство контроля.

Для большинства россиян фантазия о многочисленных ликах зла Запада — следствие отсутствия в стране реальной политической жизни и возможности повлиять на что-либо. Не надо рыпаться, а то придут солдаты НАТО и будет еще хуже! У либеральной интеллигенции все несколько иначе: без ориентации на Запад она оказалась дезориентированной. Фантазия о «левацкой диктатуре» оказалась единственной стратегией по обретению утраченного контроля.

И СМИ, и посты либеральной интеллигенции пытаются выполнить одну и ту же функцию — осмыслить реальность. Но проблема в том, что в случае с этими новостными кейсами осмыслению подвергаются явления, которые к россиянам отношения не имеют. Те же новые правила Американской киноакадемии — это попытка решить социальные проблемы США (насколько удачная — это уже другой вопрос), во многих смыслах далекой по отношению к нам страны. Конечно, благодаря фильмам, сериалам, музыке, книгам и видеоиграм наша культура стала настолько западоцентричной, что проблемы США кажутся близкими и требующими реакции. Вот только вопросы, заданные из России, демонстрируют полное непонимание контекста чужой страны. Это непонимание образует лакуну, которую успешно заполняет теория о левацком заговоре.

Другая причина уязвимости либеральной интеллигенции к теориям заговора — демонстративный отказ от политической позиции, то самое центристское место над схваткой ради мнимой объективности. Травма, нанесенная Советским Союзом, мешает увидеть в идеологии в первую очередь удобный инструментарий по осмыслению реальности. В ее отсутствие вакантное место занимает конспирология.

Увидеть это мешает культ самоуверенности. У нас все еще пестуется определенный авторский образ: кто-то может называть его солипсизмическим, кто-то даже мачистским — образ категоричного, убежденного в своей правоте, автора-мессии, который опирается исключительно на собственное восприятие и готов выступить экспертом в любой области (особенно в той, где у него нет компетенций). Кто-то может возразить, что странно писать такое на сайте, где есть статья о необходимости ангажированной критики. Однако в том же тексте говорится еще и об ответственности за свое высказывание. Мнение мнением, а фактчекингом заниматься надо.

Да, этот автор-мессия кажется притягательной, героической фигурой. И в кинокритике это не исключение. Полин Кейл до сих пор остается любимой кинокритикессой для сотен людей в профессии — блестящей писательницей, язвительной и боевитой. Но помимо этого она была невероятно категорична, признавала только свое мнение и использовала мачистскую риторику. Ее компании преданно искали многие молодые критики, которых иронично нарекли «Полеттами». Один из них, Дэвид Денби, в итоге разочаровался в кумире и открыто назвал окружение Кейл культом. Критикесса, бесконечно уверенная в собственной правоте, безжалостно отсекала всех несогласных с ней. Надо ли говорить, что из подобного подхода не родилось ни одного автора, равного Кейл?

Авторитарность и слепое подчинение не рождает в итоге ничего, кроме конформизма. Однако именно этим и характеризуется отношения части либеральной интеллигенции со своей аудиторией. Зачем говорить правду читателям, если на самом деле ты хочешь только убедить их в своей правоте? В этом месте либеральная интеллигенция сближается с властью не только ценностями, но и методами убеждения. Кажется, в простонародье такое называют пропагандой.

Эта скользкая дорожка подстерегает не только либеральную интеллигенцию. Любой автор, пишущий о современных явлениях, прибегает к предположениям, которые потенциально могут заходить на территорию теорий заговора или похожей фантазии о некоем персонифицированном зле как первопричине бед. Каждый может оказаться в ситуации, когда такие удобные интеллектуальные конструкции становятся частью мировоззрения. Меньше доверия браваде и больше рефлексии: необходимо не только сомневаться в искренности и обдуманности чужих убеждений и знаний о мире, но и проверять на прочность свои. Пока теория заговора апеллирует к тому, чтобы в любой непонятной ситуации искать внешнего врага, жечь его глаголом и благодаря этому чувствовать мнимый контроль, рефлексия помогает понять причины нашей реакции на изменения, понять, почему мы фантазируем о подобных вещах. Это сложно, это страшно, это чертовски неприятно — и это становится необходимым условием для вывода разговора о современном мире на новый уровень.

Кьюанон по-русски может быть не настолько безумен, как американский — но именно это и делает еще хуже.

1 comment on “QAnon по-русски: теория заговора как интеллектуальный мейнстрим

%d такие блоггеры, как: