Кино Книги

«Муравечество» Чарли Кауфмана: гори, кинокритик, гори

700 страниц страданий и унижений

За 105 страниц до финала «Муравечества» я пишу Алексею Поляринову, который вместе с Сергеем Карповым переводил книгу: «Получаю кучу эмоций от этой книги, она правда очень крутая, но бесит, бесит, бесит!!» Он отвечает: «Очень точное описание». Я добавляю, что «Муравечество» — это сборник всех наших нерассказанных снов и руководство «Как сойти с ума и прихватить с собой читателя».

К финалу романа Кауфман вываливает натуральную фантасмагорию, от которой у меня темнеет в глазах. Я зачитываю мужу полторы страницы. «Какой-то поток сознания», — мрачно констатирует муж. Я бегу к нему с горящими глазами и пытаюсь объяснить, что в этом фрагменте практически вся книга, здесь все события, вся соль! Я так хочу, чтобы он понял! Ведь я же поняла! Чарли, я все поняла!

Пишу в твиттер: «Я бы хотела быть единственной в мире читательницей книги Кауфмана, чтобы потом сжечь ее и рассказывать потомкам сюжет». «Звучит как сюжет из фильма Кауфмана», — отвечает мне юзер @culture_crab (мы знакомы, но поверхностно).

Все три абзаца сверху — мои мучительные попытки начать текст о «Муравечестве». Все-таки в этой книге скрыт роскошный, шедевральный роман. Только его надо высечь из 700-страничного тома (спасибо издательству Individuum за мягккую обложку), как это делают скульпторы. Но они знают, что хотят изваять, а я не знаю, что хочет сказать Чарли Кауфман своим романом, изначально занимавшим 900 страниц (редактор попросил убрать по максимуму, но оставить 500, как ему хотелось, не вышло).

«Мне хотелось написать что-то про путешествия во времени в разных формах, но все они били взаимоисключающими», — говорит Кауфман в интервью Guardian. Представьте себе, где-то в районе 400-й страницы я искренне пыталась понять, о чем эта книга, а кто лучше скажет мне это, как не ее автор? Но поиски ни к чему не приводят: режиссер аккуратно уходит от разговоров на эту тему и ограничивается цитатой про путешествия во времени.

И тут меня озаряет. Конечно! Жизнь каждого человека по сути не что иное, как путешествие во времени! Мы движемся по пути к неумолимому и жестокому финалу все отведенные нам годы — ровно так же движется (до поры, до времени) герой романа Кауфмана.

Б. Розенбергер Розенберг — кинокритик, внешность которого как будто списана с Ричарда Броуди из New Yorker. Лысый обладатель покладистой бороды, Б. — персонаж ужасно «вокнутый», полного имени своего не называет, «что позволяет читателю воспринимать мою работу без предубеждений по отношению к источнику». Он параноидален: «у меня часто бывает ощущение, что за мной следят. Что за моей жизнью наблюдают неведомые силы, что они вносят изменения, чтобы подавить и унизить меня». Б. прав, ведь он литературный персонаж, и все его действия — решения автора, так что в какой-то степени он марионетка, управляемая Кауфманом.

Розенберг работает в богом забытом издании, пишет тонны монографий. Жена от него ушла, дочь стала режиссеркой и снимает крутые фильмы, в то время как сам Б. в состоянии лишь писать едкие комментарии в ее блоге. Нет, не подумайте, он не из тех критиков, которым лишь бы только писать, он однажды снял фильм. «В каком-то смысле та же трусость, что мешала мне добиться успеха в истинной любви, помешала добиться успеха и в моем истинном призвании. О, ну снял я фильм. (…) Он не помог моей карьере так, как я ожидал — как, верю я по сей день, должен был помочь». Конечно, по оценке самого Розенберга, это возможно самый блестящий фильм за последние 20 лет. Конечно, у него есть минусы. «Во-первых, он на десятилетия опередил свое время. Во-вторых, признаю, для публики он оказался слишком эмоционально изматывающим».

«Муравечество» ровно такое же — дико изматывающая книга, которая похожа на заедающую пластинку с постоянным хихиканьем (местами она дико смешная); она похожа на экспериментальный альбом, который тебе необходимо прослушать, чтобы составить впечатление — ведь ты же пишешь о кино, хоть и не кинокритик. Я с ужасом нахожу в Розенберге черты сразу нескольких кинокритиков и себя тоже, хоть я и не кинокритик, я киножурналист, всем прекрасно известно, что я себя так называю. Быть киножурналистом гораздо проще, от тебя не требуются энциклопедические познания и эйдетическая память (хотя говорят, что ее не существует), ты просто анализируешь происходящее и пишешь о том, что видишь.

Кажется, у Кауфмана свои счеты с кинокритиками, что, конечно, странно: они любят его кино. И пусть режиссерский дебют сценариста «Быть Джоном Малковичем» провалился в прокате, пересмотреть его сейчас — бесценный опыт. «Синекдоха, Нью-Йорк» — о режиссере, который пытается снять максимально реалистичный фильм о своей жизни, и наполняет огромную декорацию доппельгангерами и доппельгангерами доппельгангеров. Мне кажется, это идеальное кино для 2020-го — ведь все мы в этом году столкнулись с самым страшным: с собой. Оказавшись в тисках локдауна, наши мысли обернулись против нас и показали, кто мы такие на самом деле.

Б. Розенбергер Розенберг случайно натыкается на фильм, поставленный 119-летним Инго Катбёртом, афроамериканцем, который всю свою жизнь изготавливал фигурки и анимировал их. Фильм, снятый Инго за 90 лет, длится три месяца. Розенберг намерен стать певцом этого кинополотна (кстати, это комедия), посмотрев его семь раз — такова его традиция. «Для Инго я — как Макс Брод для Кафки», говорит Б. и объясняет политику семи просмотров — будьте внимательны, в этом частично кроется суть происходящего дальше. Вообще от неймдроппинга в этой книге кружится голова. Армонд Уайт, Манола Даргис, А.О. Скотт, Кристофер Нолан, Джадд Апатоу (любимый режиссер Б,!), Александр Сокуров — я лишь скажу, что первые трое известные кинокритики, работающие и по сей день, а Макса Брода вы нагуглите.

На 17-й день просмотра Инго умирает. Критик вспоминает один из разговоров с режиссером: о незримых людях, которых полно в мире. Инго точно так же сделал массу кукол, чья жизнь полностью проходит за кадром. В камеру они не попадали. Если в вашу жизнь не попадет книга Кауфмана, вы ровным счетом ничего не потеряете. С другой стороны, вы можете представить себя ее частью, ведь пока Кауфман работал над ней, вы проживали свою жизнь, совершенно автономно, не думая о том, что где-то за океаном один режиссер печатает слова на ноутбуке, превращая в реальность чью-то жизнь. Розенберг под руководством Кауфмана испытывает немало страданий. Он теряет пленку с фильмом Инго в пожаре, три месяца проводит в ожоговом центре, обнаруживает, что у него новый нос (из отрезанной крайней плоти), а затем кладет всю оставшуюся жизнь на попытки вспомнить увиденный фильм.

Но память — коварная штука. Под руководством гипнотизера Барассини в голову Розенбергу лезут какие-то комические дуэты (Мадд и Моллой, которых едва не уничтожили завистливые конкуренты Эббот и Костелло), а сам он начинает съеживаться. Его страдания и унижения доводит до максимума красавица-азиатка Цай, из-за которой он бросает кинокритику, устраивается продавцом в ночную лавку, а затем в магазин обуви. Постепенно Б.разовьет фетиш к клоунессам (вы же помните, что фильм Инго — комедия?), а затем, когда пройдет немало времени и вовсе растворится со страниц. И Кауфман будет вынужден заменить его двойником.

«Муравечество» — паззл, в котором постоянно меняются картинки на фрагментах. Вы строите одну картину, но она уже поменялась и выглядит совсем иначе. Вместе с тем это точнейший слепок нашего времени, метания одинокого белого мужчины в безумном мире в попытках осознать себя и даже (если повезет) найти любовь. Под своей «вокнутостью» Розенберг остается сексистом, мизогином, антисемитом, расистом и шовинистом. Чего стоят его постоянные уточнения «я не еврей»! Разумеется, его жизнь наяву не стоит упоминания. «Люди болеют, или нет, умирают, или нет, я смотрю телик, или нет». Он скучен до зубовного скрежета со своими мерзкими мыслишками, он лишь думает, будто его разум — «торнадо спутанных мыслей и эмоций». На деле он типичный представитель этого мира, словивший горе от ума — Б. слишком много знает и вываливает на нас все свои знания. Но мы помним, память штука капризная, и Розенберг делает массу ошибок в своих тирадах. Он смешон и жалок. Он — персонаж которым вы не хотите быть.

И уж совершенно точно вы не хотите ругать автора «Кауфман — чудовище, самое обыкновенное, но при этом совершенно не осознающее своей поразительной несостоятельности (Даннинг и Крюгер могли бы написать о нем книгу!). Кауфман — это Годзилла со вставной челюстью, Майк Майкерс из „Хэллоуина“ с резиновым ножом, клоун Пеннивайз с контактным дерматитом, подхваченным в канализации. Он жалкий…»

В этот момент на кинокритика Б. Розенбергера Розенберга падает птичий помет. Иногда он проваливается в люки — его иррациональная ненависть к фильмам Кауфмана и к самому режиссеру становится повторяющимся гэгом книги, но мне она каждый раз напоминала, что автор волен распоряжаться с героями как угодно. Вот Розенберг говорит о новом фильме Кауфмана: «Что бы в итоге не вышло, это, несомненно будет очередной натужный расхваленный экскурс в полное самоотсылок и самовосхвалений сознание Кауфмана». Конечно, сразу после этих слов, он падает в люк.

«Комедия — философское, концептуальное явление. Что-то кажется смешным, потому что неправильно. Неправильность возможно оценить только при развитом ощущении правильности. Чтобы можно было нарушать ожидания», — говорит один из персонажей безумных снов Розенберга. Кауфман во всех своих интервью говорит о своей приверженности к комедиям. Черт, да все тот же текст в Guardian называется «Заставляя людей смеяться, я чувствую себя правильным человеком». Примерно с 70-й главы начинается everything but the kitchen sink, то есть, в этой части книги намешано черта в ступе, и я не ручаюсь, что вы в порыве злости не отшвырнете книгу, когда встретите миллионы Дональдов Транков (не Трампов, это важно!) или муравья Кальция.

«И сказать по правде, я не отличаю, какое из этих чувств, фантазия или отвращение, принадлежит мне, если они вообще принадлежат. Они сосуществуют». Точно так же вы сосуществуете с этой книгой. Возможно, вам не стоит погружаться в голову Чарли Кауфмана — он абсолютно обычный и нормальный человек. Просто его фантазия выкручена на полную катушку, и он этим пользуется.

А мы — нет.

%d такие блоггеры, как: