Кино Книги

Патриция Хайсмит: квир-взгляд на преступление и наказание

Навстречу столетию

Недавно на русском языке вышел роман Патриции Хайсмит «Цена соли», известный нашей аудитории по экранизации, снятому Тоддом Хейнсом фильму «Кэрол» (2015). Хайсмит — одна из самых экранизируемых писательниц в мировой литературе («Незнакомцы в поезде» Хичкока, на «Ярком солнце» Рене Клемана, «Талантливый мистер Рипли» Энтони Мингеллы), но текст Ирины Карповой не об этом.

Когда я училась в маленьком студенческом городке, где сливаются Мозель и Рейн, по вечерам я выходила на пробежку вдоль реки и одно время встречала на своем пути галерею рекламных щитов местного театра с цитатой из Шиллера Kunst ist eine Tochter der Freiheit: «Искусство — дитя свободы». Тогда я еще не знала, что Фридрих Шиллер имел в виду искусство как проявление свободного духа, не преследующего выгоду, идола его времени — конца XVIII века, и каждый раз, увидев щит, мысленно не соглашалась с ним. Я уже посмотрела (и пересматривала еще много раз) снятый для HBO документальный фильм Мартина Скорсезе Public Speaking об американской писательнице, его хорошей подруге Фрэн Лебовиц, где она рассуждала о происхождении таланта — в том числе о связи артистического дара и гомосексуальности. На вопрос, есть ли прямая связь между артистическим даром и гомосексуальностью (ведь примеров множество!), Фрэн, открытая лесбиянка, отвечала — нет. Being gay — влечение к людям одного с вами пола — не сделает из вас художника, но она перечисляла обстоятельства, которые могут помочь таланту развиться и раскрыться: если вы окажетесь в тюрьме, если будете исключены из группы, если вы подавлены или у вас депрессия — если вы вынуждены оказаться в роли наблюдателя. 

Искусство — дитя подавленных чувств, депрессии и одиночества. 

Изоляция — лишение возможности совместного опыта и переживания — топливо для художника. Или для художницы. 

Навстречу столетию 

В 2021 году — совсем скоро! — к столетию события, когда 19-го января в техасском Форт-Уорте родилась девочка, записанная под именем Мэри Патриция Плангман, швейцарское издательство «Диогенес» планирует опубликовать дневники из наследия Патриции Хайсмит. «Новый материал для дебатов вокруг творчества писательницы и ее личности», — комментирует планы издательства газета «Зюддойче Цайтунг», сопровождая ссылку на заметку заголовком «Патриция Хайсмит — антисемитка и мизогинка». Газета «Ди Цайт» по тому же поводу играет с мемом «хорошие девочки попадут в» и называет материал о Хайсмит «Старые злые тетки не попадут никуда». 

Посмеялась бы Пэт над этим заголовком? Не думаю. Вечный аутсайдер, в противостоянии с миром, Пэт скорее всего восприняла бы насмешку как должное, но вряд ли бы была готова к тому, что критика настигнет ее не из родного дома (к ней она привыкла), а из нового, выбранного ей, — из Европы.  

Мне трудно представить, что дневники раскроют для поклонников писательницы что-то существенно новое. На их основе в числе прочих написаны две подробнейшие биографии Хайсмит — «Прекрасная тень» очарованного Пэт, но не ослепленного ею Эндрю Уилсона, и «Талантливая мисс Хайсмит» Джоан Шенкар, чью неприязнь к объекту исследования можно сравнить только с ненавистью, демонстрируемой Николаем Солодниковым по отношению к Алексею Навальному. 

Поклонники Пэт в Европе обычно предваряют любой разговор о ней мини-стейтментом, что они ни в коем случае не разделяют ее взглядов и убеждений. Вивиан ле Бернарди, подруга и соседка Хайсмит по ставшему последним адресом писательницы швейцарскому кантону Тичино, рассказывала, что в общении с Пэт было четыре запретных темы — секс, деньги, евреи и черные американцы. 

Палестинскому народу и интифаде Пэт посвятила два романа — больше, чем своему любимому коту Спайдеру, кому посвящена «Стеклянная клетка».   

Патриция Хайсмит в объективе Фрэнсиса Гудмена, Нью-Йорк, 1957

«Унесенные ветром» — в юности любимая книга Патриции. На техасской кухне бабушки, владелицы пансиона, Хайсмит впитала семейный миф о Конфедерации: Коатсы, ее предки по материнской линии, до Гражданской войны жили в Алабаме и процветали. Позже она говорила, что у ее прапрадеда было 110 рабов и они не были несчастны. Чернокожие одноклассники были ее единственными друзьями в новой школе в Нью-Йорке, куда маленькая Пэтси переехала вместе с родителями, белые дети не хотели с ней дружить и играть из-за южного выговора. Мать Мэри вскоре перевела Пэт в другую школу, где было много детей из итальянских и еврейских семей и почти не было афроамериканцев. Воспоминание о том, как южное прошлое (а огромное количество чернокожих семей мигрировали в Нью-Йорк с сегрегированного юга) отрезало ее от себе подобных и объединило с людьми другого цвета кожи, стерлось из памяти Хайсмит, тогда как выцветшую фотографию особняка Коатсов в Алабаме она хранила в альбоме и перевозила из страны в страну. Пэт скептически относилась к борьбе с дискриминацией и расовым неравенством, а, встретив на ужине в Париже другого добровольного изгнанника Джеймса Болдуина, назвала его (разумеется, за глаза) «интересным шилом в заднице». 

Как и Болдуин, большую часть жизни Хайсмит проведет в Европе (из них тринадцать лет во Франции и восемь в Швейцарии), и, как и Джимми, (хотя это уже чистой воды совпадение) в центр своего второго романа она поставит однополую пару, чьи чувства и их самих общество проверяет на прочность — точнее на способность выжить. 

«Этот монстр между нами»  

«Любовь — это монстр между нами, зажавший каждую из нас в своем кулаке», — такую запись в своем дневнике Пэт сделает в декабре 1941 года, когда девушка, в которую она была влюблена, предложила расстаться — она обручена и в обстоятельствах войны (только что случился Перл-Харбор) не может бросить своего жениха. 

Практически без изменений эта мысль придет в голову Терезе Беливет, героине второго романа Хайсмит «Цена соли», в момент, когда широкая тень грядущего бракоразводного процесса накроет их отношения с Кэрол, ее возлюбленной. «Как будто весь мир приготовился к тому, чтобы стать их врагом».      

«Цена соли» — одна из всего двух книг Хайсмит, где в центре повествования находится женщина (вторая — «Дневник Эдит» — о растворяющейся в рутине дней домохозяйке). Пэт собиралась написать еще один лесбийский роман — от первого лица, основанный на продлившемся четыре года романе Хайсмит с замужней англичанкой, но он так и остался на уровне идеи, невоплощенным. 

1950 год. Пэт пишет историю любви двух женщин в маленькой комнатушке под крышей в баварском Амбахе на берегу озера и в пансионе в Мюнхене, рядом с Английским садом, недалеко от дома, где за полвека до этого Томас Манн написал «Тонио Крегера» — о поэте, платонически влюбленном в белокурого одноклассника и в его двойника женского пола. 

Книга выбивается из романного наследия Хайсмит, но не столько из-за протагонисток-женщин, не из-за отсутствия преступления и мертвого тела, но из-за того, что гомосексуальное, лесбийское желание не спрятано, не помещено в футляр другого пола, не обернуто в криминальную историю, в этой книге — оно на переднем плане и обнажено. И именно отсутствие этого дополнительного слоя делает роман уникальным в ее творчестве и вместе с тем уязвимым. 

Классическая Хайсмит — «Незнакомцы в поезде», риплиада — пять романов о Томе Рипли, бисексуале, мошеннике и убийце, «Стеклянная клетка», «Выкуп за собаку», «Крик совы» — это двойная маскировка. Герой, с которым Пэт себя отождествляет, всегда мужчина, любовь и желание — это преступление. 

Это ловушка, расставленная Хайсмит для самой себя; из ее дневников известно, что она полностью отдавала себе отчет и ступала в нее снова и снова — в личной жизни и в творчестве, где влюбленность была необходимым ингредиентом для начала работы над книгой. Патриция выбирала и влюблялась в женщин, с кем не могла сосуществовать, следуя паттерну из детства — ее отношениям с матерью. Отношения Патриции и ее матери Мэри (их даже зовут одинаково) — это любовь-ненависть, соперничество и шантаж. В двенадцать лет Пэт пережила предательство, мать обещала развестись с отчимом, но не только не сделала этого, а еще на год оставила Пэт у бабушки в Техасе, чтобы сосредоточиться на работе. Мэри Хайсмит была коммерческим художником и сама зарабатывала себе на хлеб. 

Любовь для Хайсмит неразрывно связана с доминированием, это битва за обладание другим. В высшей точке этого состязания она соединяется с преступлением, убийство — присвоение чужой жизни — становится актом абсолютного собственничества. Так желание близости становится актом разрушения, границы чувств размываются, и герои, а за ними и читатели погружаются в блюр неопределенности. 

О Хайсмит написано преступно мало критической литературы, одно из самых точных, пусть и очень коротких осмыслений ее творчества на русском языке сделал Григорий Дашевский к выходу романа «Два лика января» в 2012 году. «Ощущение болезненной зыбкости», размывающее в сознании читателя понятия «любви», «справедливости», «прощения» и «вины» — вот ради чего, по мнению Дашевского, стоит читать Хайсмит.       

Подозреваю, что «Цена соли» приобрела культовый статус среди читательниц и читателей и была многократно переиздана не только из-за того, что Хайсмит не заставила героинь перерезать себе вены или повеситься. Пэт подняла лесбийский палп-фикшн на новую высоту — в книге есть сложность и неоднозначность, едва вообразимые в «золотом веке» лесбийского палпа. Для сравнения, героиня «Девушек из 3-Б» (1959) Вэлери Тейлор, работающая швеей на фабрике, успевает упасть в объятья начальницы быстрее, чем за десять страниц, и при этом дважды озвучить, как она ненавидит мужчин. Тейлор шла уже по следам Пэт, в выборе героинь нет драмы: внезапно решивший навестить дочь отец героини не только не разлучает ее с подругой, он рад, что дочь живет с женщиной и не встречается с мужчинами.  

21-летняя Тереза Беливет — альтер-эго Пэт, подрабатывавшей за прилавком отдела игрушек нью-йоркского «Блумингдейлс», — продает куклу без пяти минут разведенной светской львице Кэрол Эйрд (холодноватая сероглазая блондинка — тип женщины, перед которым Хайсмит не может устоять) и теряет голову от любви. Проезжая вместе с Кэрол через автомобильный тоннель, она размышляет, как было бы прекрасно, если стены тоннеля сомкнулись над их головами и они умерли вместе в одно время… 

Таких моментов звенящей одержимости в книге довольно много. Одержимость другим — тема, повторяющаяся почти во всех произведениях Хайсмит. В романе «Это сладкое безумие» она выведет маниакальную обсессию одного человека другим на такой уровень, что ее новое альтер-эго, Дэвид Кэлси, как бы скажет Терезе: подержи-ка мое пиво.  

Но зная любовную историю Хайсмит и показанные в книге отношения двух женщин, хэппи-энд можно назвать условным. Пэт поэтично описывает телесную гармонию близости героинь, но что объединяет их за ее пределами — кроме давления общества и вынужденной необходимости прятать свои желания?

Лесбийство и алгоколизм

Я открыла Хайсмит довольно поздно. В детстве я прочитала собрание сочинений Дж. Х. Чейза и много крутого классического американского детектива от Эрла Стенли Гарднера до Микки Спиллейна, чтобы понять, что жанр — это рамка, по которой герои бегут с револьвером наперевес, чтобы развлечь меня. Но я уже начала читать Капоте и Теннесси Уильямса, и мне хотелось большего. Мир крутого нуара был чертовски элегантным и притягательным (как и все иностранное), но чужим. Первым открытием, что бегущие по рамке герои могут спрыгнуть на подоконник, а оттуда — в окно, стали романы Маргарет Миллар («Как он похож на ангела», «Незнакомец в моей могиле»), жены Кеннета Миллара, крутого детективщика, публиковавшегося, чтобы избежать путаницы с женой, под псевдонимом Росс Макдональд. Книги Миллар были о тесноте однообразной рутины и жестокой попытке побега от нее. От Капоте я узнала о Рэймонде Чэндлере; всегда язвительный и скупой на похвалу для коллег по цеху Трумен называл его великим американским писателем. Книги Чэндлера — об одиночестве, но главное в них — юмор, острый, как игла, мастерски используемый для раскрытия героев, чтобы читатель почувствовал их запах — страха, желания, или свежей могилы.       

Хайсмит, известная предельно лаконичным минималистичным стилем, очень ценила Чэндлера, она написала предисловие к одной из его биографий и цитировала у себя в дневниках, показавшиеся ей наиболее остроумными фразы.  Пэт оставила после себя грандиозное архивное наследие: она вела дневники, тетради с идеями для романов и рассказов (она называла их на французский манер — «кайе»), деловые книги, документируя на бумаге буквально каждый свой шаг. После ее смерти в 1995 году в шкафу для постельного белья были обнаружены 38 тетрадей-кайе и 18 томов дневников. 

Читая биографию Чэндлера (сценариста хичкоковских «Незнакомцев в поезде», экранизации ее первого романа), Хайсмит не могла не увидеть неожиданных, на первый взгляд, схожестей между ними: он состоял в неконвенциональном браке с женщиной старше его на 18 лет, он, как и Хайсмит, переезжал с места на место — 35 раз только в одном Лос-Анджелесе, и, как и Пэт, он был алкоголиком. 

Анекдотических ситуаций, до которых Пэт доводило пьянство, не счесть. В 1978 году — в зените ее европейской славы — Хайсмит пригласили возглавить жюри Берлинского кинофестиваля, куда вместе с ней вошли Серджио Леоне и Лариса Шепитько. Пэт оказалась ужасным президентом, она засыпала на фильмах, не принимала участия в обсуждениях и не выказывала к ним интереса. В ее оправдание — она поняла это с самого начала и пыталась сложить с себя обязанности главы жюри, но безрезультатно. Конфуз произошел, когда Криста Меркер, знакомая журналистка Пэт, приехала встречать ее в аэропорту. Хайсмит уклонилась от приветственного объятия и заговорщически сказала Кристе на ухо: «Я должна встретиться с Кристой Меркер. Вы не знаете, где ее найти?» 

Журналистка французского «Л’Экспресс» Ноэлли Лорио, взявшая у Хайсмит интервью в 1979 году, когда та еще жила во Франции, сказала биографу Пэт Джоан Шэнкар — говоря о Пэт, нужно рассказать об ее алкоголизме и о ее лесбийстве. По мнению журналистки, проведшей вместе с писательницей три дня, та пила из-за невозможности полностью выразить свою сексуальность и стыдилась ее. Здесь следует заметить, что Лорио сочла Хайсмит ужасно неприятной: Пэт отказалась говорить на диктофон, о творчестве рассказывала скупо, а вместо этого хотела обсуждать лесбиянок и гомосексуалов — она на тот момент была без памяти влюблена в немецкую художницу Табею Блуменшайн и даже показала репортерше фотографию молодой любовницы. Разумеется, в вышедшей статье не было ни слова ни о личной жизни Пэт, ни о ее болезни. Франция, середина 1979 года. На мой взгляд из 2020, поведение Пэт не выглядит так, как если бы она стыдилась своей сексуальности. Свой дебютный роман «Незнакомцы в поезде» она хотела выпустить с посвящением — всем Вирджиниям, по забавному совпадению Патриция не раз в влюблялась в женщин с таким именем, но на дворе был 1949 году и оно было слегка изменено, превратившись во всем Виргинцам. Сейчас оригинальное посвящение можно найти в издании на немецком языке, из новых тиражей Хайсмит на английском оно исчезло. Отношения с самой собой у Хайсмит были невероятно сложными: стыд, отвращение, саморазрушение и самообман — все это имело место. Но разве со стороны это не выглядит, как будто не сама Хайсмит, но окружающий мир, те в нем, кто принимает решения, стыдится того факта, что всемирно известная писательница — лесбиянка, и чуть меньше — что она еще и алкоголичка. 

Мне никогда не был симпатичен Том Рипли (и не симпатичен до сих пор); я посмотрела комедийный оммаж «Сбрось мамочку с поезда» с ДеВито и Сталлоне раньше, чем хичкоковский оригинал; экранные «Незнакомцы в поезде» — это стопроцентный Хичкок: мужские шляпы и начищенные ботинки, убийство на ярмарке с аттракционами, руки в перчатках — душителя, разбитые очки — жертвы, и в них — ночное небо и фейерверки. Нарратив Хайсмит лишен такой резкой визуальности образов, сила ее прозы лежит в другой плоскости. 

Есть писатели, которые, как по ступенькам, поднимаются к своему стилю, неповторимому почерку, раскрываются постепенно — от книге к книге, но не Хайсмит. Ее темы, ее почерк, ее лаконизм — все это есть в ее первых рассказах, «Незнакомцы в поезде» — работа мастера, Хайсмит не нужно распрямляться и вставать на цыпочки, она уже стоит в полный рост. Мое знакомство с Пэт началось с рассказов

«Каждое утро Дон проверял почтовый ящик, но там все еще не было письма от нее».   

Девушка, в которую влюблен Дон, путешествует по Европе, две недели назад он признался ей в любви и попросил ее руки — в письме. Ответа нет. Каждое утро, он проверяет почтовый ящик — тот пуст. Одним утром он увидит несколько писем, но в соседнем почтовом ящике. Что если почтальон ошибся ящиком? Ведь такое случается. Он взламывает ящик соседа. Все письма не для него. Но одно письмо в пухлом конверте — от женщины. Не в состоянии объяснить, зачем он это делает, он бросает два письма обратно в ящик, а пухлый конверт забирает с собой. Под струей пара Дон вскрывает его и читает письмо: пишет девушка, она без памяти влюблена в соседа Дона. Читатель знает только его фамилию: Дазенберри. Письмо так трогает героя, переживающего похожий любовный тремор, что он решает ответить ей. 

Здесь я остановлюсь. Это короткий рассказ с вопросом в центре — что же девушка ответит герою? Первое его название, от которого Хайсмит позже решит отказаться, Love is a terrible thing: «Любовь — ужасная вещь». Даже читая его не в первый раз, я чувствую, как беспокойство ожидания Дона перекидывается на меня: это я жду ответа от девушки, которую люблю, это я встречаю своего двойника и протягиваю ей руку, это я забываю о рациональности и совершаю глупые позорные поступки.       

Перечитав «Цену соли», я начинаю подмечать в рассказе детали, не увиденные ранее: мы не знаем, какого пола сосед Дона. Под инициалами Р. Л. Дазенберри может скрываться как мужчина, так и женщина. 

Хайсмит не просто далека от чтения морали, она антиморалистка, но, возможно, в этом рассказе присутствует подпольный лесбийский сепаратизм (шутка) — нотка активизма, без морали невозможного: она показывает влюбленного мужчину и влюбленную (не исключено, что в женщину) женщину и ставит между ними знак равенства. Мои чувства не меньше и не менее болезненные и запутанные, чем твои, об этом этот рассказ в том числе.

В маленьком рассказе с маленьким преступлением внутри (никаких убийств — только взломанный почтовый ящик) отражается вся Хайсмит. Это не трюк, но дар. Она проводит читателя по коридору чувства (или эмоции, зависит от читательского отклика), которое воссоздано с помощью истории. Она знает, что чувство, как и идею, лучше всего передать с помощью действия, не рассуждения, и создает слепок своих чувств и переживаний в форме истории, чтобы мы могли войти в ее кожу и стать ее двойником. 

Между травмой и мечтой

Мать Мэри любила рассказывать друзьям и любовницам дочери, как неудачно пыталась сделать аборт, выпив скипидар. Свой рассказ она обычно начинала со слов: «Так забавно, что Патриция обожает запах скипидара…».      

Джея Б. Плангмана, своего родного отца (именно он настаивал на аборте, что привело к разрыву их с Мэри брака), Пэт видела всего несколько раз в жизни, но уже будучи взрослой переписывалась с ним и посвятила ему роман «Выкуп за собаку». Когда ей было шестнадцать, отец повел ее в ресторан и начал с ней флиртовать. Хайсмит уже вела дневник и прокомментировала их встречу так: «Инцестуальный — слишком громкое слово для этого».  

Хайсмит в разное время жила в английском Сассексе, во Франции и в Швейцарии, но никогда в Германии (ей не нравилась местная еда). Она знала немецкий, имела немецкие корни — Джей Б. был сыном эмигрантов из нижнесаксонского Эмдена — и часто давала героям немецкие имена и связывала их с Германией. Во время одной из бесконечных ссор с писательницей Мэриджейн Микер, с кем она прожила год в пенсильванской глубинке, Пэт сказала по-немецки: «Это какой-то сон». Das ist ein Traum. И рассмеялась своей находке: «немецкий» сон, означающий так и мечту, превращался в травму, — trauma по-английски — стоило прибавить к нему одну букву. 

Улитки — одна из знаменитых эксцентричностей Пэт, она держала их как домашних животных и иногда приносила с собой (и листом капусты, чтобы им не было скучно) на светские вечеринки. О них она написала один из лучших своих рассказов «Коллекционер улиток», очень страшный. Улитки не имеют пола, точнее могут выступать как в женской, так и в мужской роли в зависимости от обстоятельств. Это, как и древность их вида, восхищало и привлекало Пэт: «Вы не можете определить, кто из них самец, а кто самка». 

Что является мужским? Что является женским? Мужчина ли Том Рипли — или это женщина в камуфляже из мужчины? Женщина ли Патриция Хайсмит? Разумеется, в ее жизни, в юности был период, когда Пэт думала (и писала в дневнике), что она — парень в теле девушки. Гормональная система Хайсмит была насколько разбалансирована, иногда у нее месяцами не было менструации, что она сама шутила над тем, можно ли назвать ее настоящей женщиной. 

В 1950-е годы женщину могли не пустить в ресторан, если она была в брюках. Брюки — политический жест, об этом сама Хайсмит пишет в «Цене соли», когда Тереза панически боится оказаться похожей на «мужеподобных» женщин в брюках, об этом еще более подробно пишет Микер в автобиографическом романе «Мои годы с Пэт».  

Не принимающая себя и женское в себе, морящая себя голодом, разрушающая себя алкоголем, переезжающая с место на место, не способная построить длительных отношений с женщинами, в которых она влюбляется, все это можно описать одним словом — побег. Прежде всего — от своего детства, от отношений с матерью и семьей. Приносящий одновременно возбуждение и восторг, смену мест, опьянение новой влюбленностью. 

В то же время Хайсмит верна и никогда не изменяет себе: все ее друзья и возлюбленные говорят о прямоте, она не умеет притворяться. Она говорит на ломаном французском, на ломаном немецком, она обрекла себя на добровольное изгнание, но не ассимилировалась. Где бы ни происходило действие ее книг — в Италии, в Греции, в Цюрихе (Пэт опередила Вуди Аллена с его туристически открыточными фильмами), герои всегда американцы.   

Ее любимая одежда — классические прямые 501-е левайсы, клетчатые фланелевые рубашки, ковбойские сапоги. И в сорок, и в семьдесят она все тот же техасский томбой, каким была в детстве. Именно туда она чаще всего помещает своих героев — в американское лимбо, страну ее детства, чаще всего на Манхэттен, где она выросла. Пэт пользуется подсказками друзей, чтобы воссоздать Америку, но иногда оступается, и герои приносят на обед виски, который уже двадцать лет как перестали гнать. Ее герои живут в той же несуществующей стране, как и ее предки из Алабамы в воспоминаниях самой Пэт. 

Ну и, наконец, все герои Хайсмит в каком-то роде протест против истеблишмента. Как Рипли попасть в мир богатства и роскоши без протекции и связей (путь труда и терпения, наказанный протестантской этикой, он сходу отметает) — только присвоив себе чужую личность.     

«Волнует ли вас, когда вас называют автором триллеров, а не просто писателем?» «Уже нет», — отвечает Хайсмит, но это неправда. 

Рана, нанесенная литературным истеблишментом восточного побережья, не принявшего ее, не признавшего ее талант большого писателя вне жанров, не затянется до самой смерти. Выпускница Барнарда не смогла устроиться на работу ни в одно уважаемое издание в Нью-Йорке и семь лет сочиняла сюжеты и диалоги для комиксов. Работодатель, с кем Пэт сотрудничала чаще и охотнее всего, «Таймли комикс» сегодня известен как «вселенная Марвел». Но Пэт не любила вспоминать эти годы. «Нью-Йоркер» впервые напечатал один из ранее неизданных рассказов Хайсмит только после ее смерти. Некролог писательницы в «Нью-Йорк Таймс» сообщает, что в своих произведениях об убийцах она исследовала собственные обсессии, не любила мать и написала книгу рассказов, где животные убивают людей. Для сравнения — Филипа Рота «Таймс» в некрологе называет титаном американской литературы, исследовавшим мужскую сексуальность, а в некрологе Нормана Мейлера через запятую перечисляется, что он в разное время был алкоголиком, примерным семьянином, бабником, принимал наркотики и баллотировался на пост мэра Нью-Йорка, ведь такой обширный опыт — богатство писателя-мужчины.  

Удивительно, насколько книги и биография Хайсмит синхронизировались с самыми острыми вопросами современности — гендера, поколений, социальных классов, миграции и ностальгии, отразившись в хрупкой застенчивой женщине (а именно ее хрупкость, непритворная неловкость поражают больше всего в редких видеоинтервью), как в разбитом зеркале. 

Но увиденное — почувствованное — отражение невозможно забыть. 

P.S.: В школе Хайсмит была единственной девочкой в столярном классе, она, как и ее мать, была художницей («Диогенес» издана книга ее рисунков), любила работать руками и сама делала мебель и разные штучки из дерева. Пэт вырезала из дерева маленькую лодку для лягушки, живущей в ее саду, и, посадив земноводное кататься под парусом, назвала ее Дороти.     

Коллаж: Лёля Нордик

Подписывайтесь на KKBBD.com в Facebook и ВКонтакте.
%d такие блоггеры, как: