Индустрия Кино Книги Сериалы

Переговоры с прошлым

Об «Унесённых ветром», женщинах, роботах и Спайке Ли в моей голове

Марина Латышева размышляет о том, зачем нужны комментарии из нашего времени к произведениям искусства давних лет.

Да, о чём бы ни писать сегодня, всё меркнет в сравнении с двумя самыми главными, понятно какими темами. Но всё же хочу вернуться к июньскому скандалу с «Унесёнными ветром». Почти сразу же, как только HBO Max временно убрал фильм из доступа, выдающийся американский режиссёр, обладатель «Оскара», лауреат Каннского, Венецианского и Берлинского кинофестивалей Спайк Ли влез в мою голову. Мне нужно об этом поговорить.

Наверное он проник не только в мою, но и в головы к другим людям, столь же дезориентированным прогнозами надвигающейся цензуры, левой диктатуры и угнетения белых вообще и в мире кино в частности. Как можно рассуждать о том, что у белых отжимают Голливуд, когда статистика говорит другое, или пугаться левой диктатуры, учитывая, как поступательно правеет мир — отдельная печаль, сейчас не о том. Но когда вокруг, не обращая внимание на объяснения канала и ключевое слово «временно», кричат «Берегись, цензура!», рефлекторно втягиваешь голову в плечи. Спайк Ли считал наше беспокойство, сжалился и сказал примерно следующее: «„Унесённых ветром“ надо показывать. Думаю, и один из самых расистских фильмов в истории, „Рождение нации“ Д.У. Гриффита надо показывать. Я, штатный профессор Университета Нью-Йорка, показываю его своим студентам». Это как-то сразу успокоило. Если уж такой авторитетный борец с расизмом не против, а вовсе даже наоборот за, то никакой цензуры не будет.

Спайк Ли для своих учеников делает то, что HBO Max и киновед Жаклин Стюарт сделали для зрителей. Он говорит о контексте.

Контекстуализация не стирает расизм из кадра, но именно она реально ему противостоит. Она нужна не для того, чтобы просто снять с себя ответственность (для дисклеймера хватит и дежурного абзаца о том, что, дескать, «бывали времена, но мы не такие»). Это дополнительное знание. Об объекте — не забываем, что «Унесённые ветром» после этой истории стали бестселлером на Amazon, и не все желали просто освежить фильм в памяти. Были и те, кто никогда его не видел. Но не только. Это ещё и знание о самом тексте комментария, об эпохе, когда он был составлен. Обращаясь к нему, пытаешься понять его время, а заодно учишься смотреть чуть отстранённее на себя. Такой опыт является одним из важных смыслов комментария.

Примеров много, вот один из них.

С 1965 года в СССР в издательстве «Мир» началась публикация серии «Зарубежная фантастика». Вышло сто с лишним книг, со временем серия стала легендой (хвастаюсь — у меня есть почти всё). Каждую книгу в ней снабжали литературоведческими статьями, их составляли большие критики и известные писатели. Раскупалась хорошая фантастика тогда моментально, на всех не хватало. Позже дефицит и желание аудитории прочесть то, что на русский не переводилось, даже породили такой феномен, как «фантастический самиздат». Сегодня дефицита нет, найти любимых авторов не проблема. Но читать сегодня предисловия к тем изданиям — бесценно.


«К сожалению, в „Космической одиссее“, как и в большинстве произведений Кларка, отсутствует лирическая тема. В его романах и рассказах почти нет женских персонажей. Возможно, это своего рода протест против изобилия „секса“ в современной западной научной фантастике, но нельзя не отметить, что, ограничивая своих героев в естественных человеческих чувствах, Кларк неизбежно обедняет их образы».
Иван Ефремов, о романе Артура Кларка «Космическая одиссея 2001 года», 1970г.

«Женщины … забудут про свои кипящие кастрюли и радостно устремятся навстречу смешным и невероятным приключениям… Возьмём рассказ Айзека Азимова „Мой сын — физик“. Битый час доктор физики и какой-то высокопоставленный генерал ломают головы над проблемой обмена информацией с далекой планетой… Где уж им догадаться о том, что известно всякой женщине? „Чтобы передать любую новость на любое расстояние, надо говорить не переставая“. Какой другой жанр сумел бы возвести на такие высоты женскую слабость?.. Еще дальше продвинулся в этом направлении Станислав Лем. Находясь, очевидно, в плену модной идеи феминизации мужчин, он попробовал реализовать ее, как говорится, в художественных образах. … в наспех скроенном теле автогонщика оказалась всего одна-две женские косточки, а что из этого получилось».
Еремей Парнов, сборник «Нежданно-негаданно», 1973г.


Перед нами два отрывка — утверждение о нужности героини лишь для разработки лирической темы и стереотипный юмор на тему «женщина с кастрюлей». А ведь это было написано в то время, когда на Западе фантастика менялась под влиянием контркультуры и движения за гражданские права, уже пережила New Wave с её интересом не к технологиям, а к человеку. Когда рассказ «Время, точно нитка самоцветов» Сэмюэля Дилэни получил сразу Hugo и Nebula (кажется, до России его творчество доберётся лишь в 1990-е). Когда уже были опубликованы и вошли в историю «Левая рука тьмы» Урсулы Ле Гуин и «Сами боги» Айзека Азимова.

Ефремов с сожалением пишет о том, как Кларк пренебрегает женскими персонажами. То, что упрек исходит именно от него, особенно мило. Автора «Часа Быка» и «Таис Афинской» в отсутствии интереса к женским персонажам не заподозрить. Но то, как он описывал Таис или Фай Родис, напоминало придирчивый взгляд даже не биолога, а гинеколога. Не будь его героини такими масштабными личностями, попахивало бы объективацией.

Но он прав. У Кларка действительно проблемы с героинями. В «Космической одиссее 2001 года» придраться можно к разному — от присутствия в сюжете лишь четырех женщин с именами или фамилиями до фраз типа «In the fifty years since men had ventured into space». Зато сегодня мы знаем, что со временем Кларк проявит огромный интерес к эволюции сексуальности. После «Космической Одиссеи» он напишет «Свидание с Рамой», «Земную империю», «2010: Одиссея 2», переделает раннюю повесть «Песни далекой Земли» в роман и везде будет рассматривать бисексуальные и гомосексуальные отношения и полиаморию как стандарт будущего.

«Бутерброд» Станислава Лема, о котором пишет Парнов, — абсурдистская шутка об адвокатской практике, о том, какую из личностей с точки зрения закона считать главной в теле, многократно изменённом операциями по пересадке частей тела и органов. Да, там есть упоминание о внезапной тяге к дамским сумочкам у брутального автогонщика, после операции получившего женскую ногу. Но это не дань моде. Время показало, что это и не мода вовсе — слишком плодотворным и долговременным оказался в жанре интерес к теме гендера. У Лема в том числе. И в «Возвращении со звёзд», и в «Маске». Даже его главный роман, «Солярис», регулярно анализируется феминистской критикой. Весь космос Лема, его фикшн и нон-фикшн — о том, что инопланетян не существует, а если они и есть, то общего языка нам не найти. Мужчина осваивает космос (это и сегодня в основном мужчина) не в поисках кого-то, а с целью утвердить себя. Ему нужен не Другой, ему нужно зеркало. Такое зеркало формирует океан Соляриса, ставя перед героем символическую женскую фигуру. Попытки контакта обречены, пока герои не перестанут представлять себе этот океан как пассивный объект завоевания.

Наши фантасты, не просто читавшие иностранных коллег, но и знакомые с ними, конечно были в курсе того, что творится в западной литературе, в курсе её экспериментов и тенденций. Но не осознавали всех перспектив этих экспериментов. Они жили внутри советского дискурса, где то, о чём размышляла западная мысль, было железобетонным и экспериментам не подлежало. «Каким бы образом ни менялись гендерные атрибуты мужественности и женственности, сам гендер никогда не ставится под сомнение как необходимая характеристика человеческого бытия, — отмечала в своей работе „Боги как люди“ о советской фантастике писательница и культуролог Элана Гомель. — Женщины могут быть или не быть в центре, быть или не быть представлены в терминах гендерных стереотипов, быть или не быть сексуально свободными. Но независимо от того, как каждый конкретный писатель интерпретирует гендерное разделение, само наличие разделения неизбежно».


«Я еще допускаю, что позволительно проиграть партию в шахматы железному ящику… Ходячие железяки вполне терпимы и на подсобных работах. Особенно в наш век, когда прислугу или няньку днем с огнем не сыщешь…Лично мне больше по душе позиция Роберта Шекли в „Битве“. Пусть роботы сражаются с инкубами, суккубами, велиалами и бегемотами, но не лезут в наши души!..»
Еремей Парнов, сборник «Шутник», 1971г.

«Когда машины остаются машинами, которым ни к чему такое нефункциональное понятие, как душа, то людям не стоит передоверять им свои судьбы…»
Всеволод Ревич, сборник «Пять зеленых лун», 1978г.


В 1784 году двое мастеров Петер Кинцинг и Давид Рёнтген, создали «Девушку, играющую на цимбалах», механизм, способный исполнять восемь разных мелодий на миниатюрном клавесине. «Девушка» попала к королеве Марии-Антуанетте, пережила свою хозяйку, сегодня выставлена в Musée des arts et métiers в Париже, до сих пор в рабочем состоянии. В конце 18 века создатели таких механизмов находились под влиянием популярной идеи эпохи Просвещения о сравнении тела человека с машиной. Всё это — и более ранние изделия, и испанский заводной монах, сделанный в 1560 году для Филиппа II — скорее было просто чудесами человеческих рук, чем игрой в бога и желанием вдохнуть жизнь в мертвую материю.

Золотой век фантастики с его тремя законами робототехники, да даже частично и Новая волна, когда придуманные писателями существа чаще служили метафорами (расизма, отношения к меньшинствам, зависимости цивилизации от технологий и др. и пр.) — они в каком-то смысле наследовали этой схеме с человеком в центре. Человек делал себе помощников, на многое способных, но они не были равны. Наши создания составляли часть вымышленного мира, но не часть его общества. Интерес к ним был интересом естествоиспытателя. Еремей Парнов и Всеволод Ревич — они из того времени, когда всё вертелось вокруг человека.

Нам сегодня ближе иная традиция, традиция «Франкенштейна» Мэри Шелли, когда наши создания могли пугать, но в их существовании были смысл и воля, и человека это лишало тотального контроля над историей. Современная фантастика, и кинофантастика в первую очередь, всё реже смотрит на созданных нами существ сверху вниз, главные герои в этих историях не мы, а они. Они осознают себя («Не отпускай меня»), учатся есть, молиться и любить («Настоящие люди»), обходят человека на поворотах и даже способны испытать нечто вроде сожаления по этому поводу («Она»), некоторые фильмы вообще похожи на один сплошной тест Тьюринга («Из машины»). Это тоже может быть метафорой, отражением мира, в котором постепенно размывается понятие нормы, и человечество со скрипом, но движется в сторону большей терпимости к различным меньшинствам (минус последние лет десять, но я надеюсь, этот дурной период когда-нибудь закончится).

Но не исключено, что банан это просто банан, и всё буквально.

Искусственный интеллект раньше казался далеким делом, а теперь речь идет о среднесрочной перспективе. Футуролог Рэй Курцвейл серединой нашего века датировал тот момент, когда ИИ превзойдет человеческий. Профессор университета Осаки и робототехник Хироси Исигуро делает копии себя и близких, и смысл его деятельности в том, чтобы понять наши реакции на таких существ (в каком-то интервью он рассказывал, что его дочь, когда была маленькой, всякий раз рыдала, как видела папу вместе с дублем). В общем, во весь рост встаёт самый романтический вопрос того, что связано с роботами, андроидами, гиноидами клонами и им подобными: какими будут наши отношения с ними, если у них — нашими ли стараниями или иным способом — появится не только интеллект, но и сознание?

Три года назад, ровно в те дни, когда мир ждал выхода в прокат «Бегущего по лезвию 2049», в австрийском городе Линце на проходящем там Art Electronical Festival была представлена Саманта. Ради красного словца создатели продвигали её как первого секс-робота с искусственным интеллектом. Саманта была очень реалистична, телом и голосом реагировала на прикосновения, проектировалась как секс-партнер, более адекватный, чем всё, что создавалось ранее. К концу первого дня презентации она уже нуждалась в ремонте, шокированные разработчики сообщали, что её помяли, сильно испачкали, сломали несколько пальцев, что желавшие её протестировать посетители повели себя как варвары.

Люди не против секс-роботов, опросы говорят, что их будут покупать. Считается, что они помогут сократить торговлю людьми, проституцию, насилие. Когда у них появится не только интеллект, но и сознание, такое их использование по-прежнему будет считаться нормальным? Эти фотографии Саманты производят гнетущее впечатление лишь потому, что легко экстраполировать всё это на настоящую живую женщину? Или мы все-таки в глубине души осознаем ту самую среднесрочную перспективу, о которой говорил Курцвейл?


Из предисловий серии издательства «Мир» я могу надергать еще вагон интересных цитат, но, пожалуй, хватит. Всё написанное никак не может изменить лично моё отношение к процитированным авторам, мне трудно быть к ним объективной. Они — часть советской фантастики, утопической и ближнего прицела, про далекое или близкое, но точно светлое будущее, а у меня от этого оптимизма нездоровая зависимость. Мне не всегда нравятся тексты советской фантастики, но её авторы — мои Люди в Высоких Замках, и между нами не полвека, между нами пропасть, я люблю саму ту параллельную вселенную, которую они описывали и куда больше нет и не будет ходу.

Они не нуждаются в моей защите. Ефремов своей «Туманностью Андромеды» развернул советскую фантастику от обсуждения перспектив ближайшей пятилетки к описаниям мира далекого будущего и изменил её, Парнов со временем превратился в важнейшего функционера и наводил мосты между коллегами СССР и Запада, Ревич — критик, автор впечатляющего труда об жанра в СССР «Перекресток утопий». Но благодаря их комментариям они стали ближе чисто по-человечески, рассказали не только о том, что рецензировали, но и об эпохе, в которую жили сами — любому, кто читает эти тексты сегодня.

Потому меня так вдохновляет история, приключившаяся с «Унесенными ветром» (ещё раз хочется поблагодарить Спайка Ли за психологическую поддержку и подчеркнуть, что я ему в своей голове всегда рада). Контекстуализацию практиковали и раньше. Но теперь — в связи с тем, что объектом стал фильм такого масштаба, есть надежда, что подобное будет происходить чаще. Пусть откомментируют по возможности всё. Та история культуры, которую мы знаем, есть непрерывная история трактовки, толкования, комментария, так мы переговариваемся с нашим прошлым, и история для нас оживает, — так говорила Паола Волкова.

Когда-нибудь комментарии к «Унесенным ветром» и ко всему остальному спорному, важному и — внимание! — не запрещенному — расскажут и о нас.

Подписывайтесь на KKBBD.com в Facebook и ВКонтакте.

%d такие блоггеры, как: