Кино Книги Сериалы

Мы делаем язык, а язык делает нас

Почему важно научиться правильно говорить о трансгендерности и небинарности

Широкая известность, которая по двум разным причинам обрушилась на Анну Марию Ефремову — человека, определяющего себя в мужском роде, поставила перед нашими медиа неизбежную проблему: как говорить и писать о трансгендерных и небинарных людях на языке, в котором существуют родовые окончания? Одним из ответов на этот вопрос стало пособие «Как написать о трансгендерности и не облажаться», недавно выпущенное Сашей Казанцевой совместно с инициативной группой «Т-действие» и охватывающее более широкий круг насущных проблем, чем может показаться из названия (в частности, в ней уделяется внимание и понятию небинарности).

Конечно, случай Анны Марии особый — и в контексте выступления в качестве небинарной персоны в эфире федерального телевидения, и контексте аварии, виновником которой стал Михаил Ефремов. Да, такова привилегия выходца из семьи московской творческой интеллигенции, занимающей высокую позицию в медийной (и не только) иерархии. Но именно эта высокая позиция, возникшая у Анны Марии по праву рождения, позволяет вывести разговор о небинарности, трансгендерности и связанных с ними трансформациях языка на достаточно широкую аудиторию. К счастью для сотрудников сми, большую часть работы по трансформации языка и объяснению явлений, которые сейчас становятся все более видимыми, долгие годы делали российские активисты — достаточно внимательно присмотреться к ее (промежуточным, как всегда в случае языка, только промежуточным) результатам. 

Чтение пособия Саши Казанцевой и — в продолжение — упомянутой в списке рекомендованной литературы книги Яны Кирей-Ситниковой «Трансгендерность и трансфеминизм» (2015) на несколько дней погрузило меня в состояние «гендерного беспокойства». Я поняла, что при всей моей кажущейся открытости новому знанию, я не могу сразу отбросить ни сорок лет жизни в циснормативной бинарной реальности (где мальчики носят только голубое, а девочки только розовое), ни двадцать пять лет работы с русским языком в качестве авторки и редакторки. Обнаружение в себе трансфобии и преодоление ее — одно из самых сложных упражнений, которые мне приходилось делать за последний год, когда я всерьез начала интересоваться феминистской литературой. 

В этих текстах я неожиданно нашла для себя кое-что, что я могу соотнести со своим собственным опытом. Кирей-Ситникова пишет о том, что люди с гендерно неконформной внешностью могут испытывать на себе трансфобию, даже если не относят себя к трансперсонам — и это то, что постоянно происходит со мной, особенно с тех пор, как пару лет назад я начала коротко стричься. Да, всего лишь пять сантиметров волос на голове — и вот ты уже на постоянной основе слышишь: «Молодой человек, это женский туалет!». Говорящие так, вероятно, думают, что защищают сакральное пространство от случайных или намеренных посягательств другого, но чтение литературы о трансгендерности теперь позволяет мне максимально точно дешифровать эту фразу: не отдавая себе в этом отчета, посторонние люди (в данном случае, женщины) требуют предъявить гениталии, чтобы одобрить или не одобрить мое пребывание на некой территории.

В такие моменты ты особенно остро понимаешь, что первой и главной информацией о тебе для мира является твой «акушерский пол» — то есть тот вывод, который сделали о тебе на основе формы половых органов люди, принимавшие роды. (Просто попробуйте как-нибудь в ответ на новость о беременности или рождении ребенка у ваших знакомых первым делом не задать вопрос: «Мальчик или девочка?»; мысль о том, насколько наше общество зациклено на форме гениталий, ошеломляет. «Простым фактом своего существования трансгендерные люди бросают вызов всей системе общественных отношений, построенных на гендерных иерархиях», — пишет Кирей-Ситникова). Именно так, потому что и «биологический пол», которые многие — как и я до недавнего времени — считают объективной реальностью и отделяют от социальной надстройки в виде «гендера», состоит из хромосомного, гонадного, гормонального и морфологического уровней; на каждом из них возможны вариации, и таких людей, интерсексов, на свете в десять раз больше, чем евреев, чуть меньше, чем рыжих, и немногим меньше, чем граждан в государстве Российская Федерация. При ближайшем рассмотрении половой диморфизм человека, из которого вырастают все гендерные стереотипы, оказывается не таким уже бинарным — и чем дальше по мере научно-технического прогресса человек будет уходить от единственного способа репродукции, тем меньшее, по идее, значение будет иметь «акушерский пол». А значит, и разговоры о собственном гендерном определении и реакциях на него других людей, в первую очередь журналистов, будут возникать все чаще. 

Для этих разговоров требуется язык.  

Не так сложно усвоить и запомнить формулировки, которые являются корректными сегодня (а Казанцева отмечает, что через несколько лет они могут устареть) — «трансчеловек», «трансперсона», «трансмужчина», «трансженщина», вместо более коротких, но обидных или устаревших обозначений. Возможно, чуть сложнее принять тот факт, что языковые нормы по отношению к себе формирует и  устанавливает политически активная часть транс*сообщества (звездочка в середине слова, подчеркивающая зонтичность понятия, включающего всех, кого долго перечислять отдельно, мне кажется хорошей опцией для письменной речи). А с другой стороны, кто еще, если остальное общество заражено неотрефлексированной трансфобией? «Ничего для нас без нас». 

Еще сложнее сделать следующий шаг и сломать привычную языковую парадигму. «Кирилл может использовать местоимение “она”, Катя может использовать местоимение “они”, — пишет Казанцева, — Имя человека его местоимение не всегда связаны так, как мы привыкли ожидать. Об этом важно помнить при общении и с цисгендерными людьми, и с трансгендерными. Пока практика свободной комбинации имен и местоимений чаще встречается среди небинарных людей, а также среди других людей из ЛГБТК-сообщества, но постепенно она выходит за его пределы. Возможно, уточнение местоимения со временем станет стандартной нормой корректности для всех, так что осваивайтесь». 

Если даже использование феминитивов, которые уже очевидно прижились, до сих пор вызывает остаточные (и пока еще довольно заметные) протесты, то страшно представить себе, что начнется, когда в прессе и блогах начнут писать «Катя пришел, Сережа сделали». Казанцева и другие авторы рекомендуют журналистам узнавать у своих собеседников и собеседниц, как обращаться конкретно к ним — и в этом вербальном действии нет ровным счетом ничего нового ни для кого из нас. Если ваш знакомый, по паспорту «Дмитрий», просит называть себя «Митей» и обижается на «Диму», вы будете называть его «Митей», если не планируете поссориться. При всей привычности мужских родовых окончаний рядом с «женским» именем и наоборот (ставлю в кавычки, допускаю, что с именами будет так же, как и с цветами: я еще помню время, когда за розовую рубашку или футболку мужчину могли избить на улице), речь идет по сути о том же самом — о минимальном внимании и уважении к собеседнику/це. 

Мне кажется, то же самое относится к пресловутому «в Украине». Понятно, что довольно трудно принять мысль, что нормы русского языка «складываются», а не устанавливаются не в палате мер и весов, расположенной на Красной площади, и что русский язык не принадлежит эксклюзивно людям, обладающим паспортом РФ (а в Украине, выпавшей после 2014 года из российского информационного поля, началась самостоятельная эволюция русского языка в его украинской версии). Но по сути, говоря «на Украине», вы просто называете своего приятеля Митю — Димой, чтобы его позлить (и еще потому, что все ваши знакомые Дмитрии раньше всю жизнь были только Димами). Отказ от использования предлога «в» — проявление имперского сознания и нежелание слушать собеседника. В этом нет ничего, кроме желания доминировать и демонстративного лишения субъектности (примерно то же самое, что называть трансженщину ее старым мужским именем, о которого она отказалась) — и, ахахаха, нарушения границ. 

Сегодня даже антисемиты, если они претендуют на минимальную респектабельность, не отваживаются называть евреев тем грубым словом, которое нередко встречается в русской классической литературе XIX века — так в чем проблема обновить нормы в отношении всего остального? (Понятно в чем проблема — разнообразные фобии, но это проблема называющего, а не называемого). 

Пресловутая эмпатия, о которой так часто говорят люди, предлагающие заняться осмыслением своих привилегий (концепций привилегий одна из многих теорий, объясняющих мир, и отвергать ее — такой же выбор, как и применять ее) — не только врожденное свойство, не только результат воспитания, не признак широты души, свойственной далеко не каждому. Эмпатию можно и нужно развивать самостоятельно, выполняя простое интеллектуальное усилие: становясь на место другого — того, кому по каким-то параметрам повезло меньше, чем тебе. Именно это сейчас массово проделывают белые американцы, солидаризируясь с движением чернокожего населения США: в начале июня протесты поддерживало 74% американцев. (В прошлом году, во время московских митингов вокруг выборов в городскую Думу, мы много спорили с моей подругой-оппозиционеркой: она считала, что москвичи борются за права для всей России, и остальные россияне должны выходить на улицу в их поддержку. Я же говорила, что когда привилегированные — ну очевидно же, что привилегированные по отношению к остальным жителям страны, нет? — москвичи выйдут хотя бы количестве 20 тыс. человек, например, за Шиес или другие точки на карты, куда по общему мнению — а часто и по факту — свозят именно столичный мусор, вот тогда и начнутся качественные перемены в нашей стране. Потому что выступать в поддержку тех, кто менее защищен, обладает меньшими ресурсами, должны те, кто защищены лучше). 

Одна российская женщина-режиссер недавно попросила меня никогда не называть ее «режиссеркой» — я могу, мне не сложно. Но, думаю, справедливо будет, если и редакторы других изданий будут подписывать своих спикерок так, как важно подписываться им самим — блогерка, авторка, журналистка, «она», «он», «они», «оно» и так далее, потому что сегодня, как мы знаем, этого не происходит. Сегодня у невнятных редакций, где с разницей в два дня может появиться текст, написанный с симпатией к Black Lives Matter и текст, объясняющие, что All Lives Matter — это «не расизм», внезапно включается «редакционная политика», которая запрещает использовать феминитивы, называть Анну Марию Ефремову мужским местоимением и писать «в Украине». 

Понятно, что когда-нибудь — лет через двести? — лихорадочный интерес именно к гендерной идентичности пройдет (Казанцева предлагает не экзотизировать трансгендерность в погоне за кликбейтом), и об этих людях начнут писать по другим поводам, рассказывая о них, как о деятелях, создателях чего-то, профессионалах — да как о ком угодно, хотя бы и как об участниках дорожного движения. Но кинокритикам и культурным журналистам освоение корректной терминологии необходимо уже сейчас, ведь нам часто приходится иметь дело с американским контентом и его производителями — а там трансгендерные, небинарные и какие угодно персонажи, актеры и т.д. уже появляются и будут появляться все чаще. 

Неизбежный вопрос, который возникает у пишущего человека после прочтения брошюры Казанцевой: «Так что же, теперь возиться с каждым?» Вероятно, если в XX веке любой человек имел право на свои 15 минут славы, то в XXI веке любой человек будет иметь право на 15 минут искреннего внимания со стороны других людей. Особенно тех, для кого подобное внимание — профессиональная обязанность (а это не только врачи, но и журналисты). В конце концов, мы все сейчас по-своему участвуем в создании «новой этики», которая на самом деле ничем не отличается от «старой»: суббота для человека, а не человек для субботы — контент для людей, а не люди для контента.

Язык для людей, а не люди для языка.


Читайте также: ««Разоблачение»: док о трансперсонах на экране»

%d такие блоггеры, как: