Кино

Репрезентация активизма в российском игровом кино

Высокомерие, ирония, отвращение

Не так давно вышел еще один московский фильм, в котором главная героиня занимается чем-то вроде активизма — речь идет о «Фее» Анны Меликян.

О том, как неубедительно в 2020 году выглядит на экране «маниакальная девушка-мечта», безнадежно влюбленная в [предположительно] симпатичного мудака, можно прочитать в исчерпывающей рецензии Тамары Ходовой. Мне бы хотелось подробнее остановиться именно на репрезентации активизма в картине Меликян, потому что ее подход к теме выглядит не новым и очень характерным для современного российского игрового кино — хотя примеров подобной репрезентации в нем не так много. Кроме «Феи» я могу назвать еще две картины — это «Сердце мира» Наталии Мещаниновой, в 2018 году победившее на «Кинотавре», и «Тряпичный союз» Михаила Местецкого (2016). 

«Сердце мира» рассказывает историю замкнутого молодого ветеринара из дисфункциональной семьи, который живет на загородной станции, где дрессируют собак и лис. Станцию атакуют экоактивисты (или даже экотеррористы), которые требуют отпустить диких животных, засылают следящие дроны, а однажды даже прорываются внутрь и выпускают лис наружу (в результате несколько животных погибает). Герой мстит вредителям, ранним утром напав на их палаточный лагерь и избив их, спящих в палатках, дубиной. Симпатии режиссерки целиком на стороне обитателей станции (не могу найти ссылку, но я точно читала в одном из интервью, что ее поначалу заинтриговала тема экоактивизма, но потом она поняла, что подобные люди ей не интересны — прошу меня простить, если это воспоминание ложное). Мещанинова смотрит на активистов глазами ветеринара (сыгранного ее мужем Степаном Девониным): городская молодежь, волосы девушки покрашены в синий цвет, много горланят про какие-то мифические права, в русской жизни не разбираются, духовных скреп в виде постоянного воспроизводства насилия не понимают. Перманентная трагедия молодых россиян, имеющих идеалы и готовых идти на риск ради возможности их озвучить (вспомним Юлию Цветкову, которая много месяцев находится под судом за образовательный паблик с рисунками вагин), не занимает Мещанинову. Хотя режиссерка, вероятно, думает, что создает лирический портрет израненного человека, который находит свою любовь (на месте его невесты я бы опасалась мужчины, с такой легкостью переходящим к насилию), но на самом деле у нее получилось нечто вроде маленького охранительного манифеста (учитывая взрывоопасность экологической тематики на фоне Шиеса и других протестов против строительства мусорных полигонов), демонстрирующего крайнюю степень высокомерного отвращения к любым разговорам о защите прав и к тем, кто подобные разговоры ведет. 

«Сердце мира» (2018), реж. Наталия Мещанинова

В качестве детокса после просмотра «Сердца мира» (которое, впрочем, не особенно заинтересовало зрителей несмотря на водопад положительных рецензий отечественных кинокритиков, всегда готовых встать на защиту культуры насилия, в каком бы виде она себя не манифестировала), можно посоветовать картину  «Женщина на войне» (2018) исландского режиссера Бенедикта Эрлингссона (это он снял макабрическую комедию «О лошадях и людях»). Главная героиня — женщина средних лет (Халлдора Хейхадсдоттир), которая в одиночку ведет войну против местного алюминиевого завода и атакует вышки электропередачи. На нее объявлена охота, ее ненавидят местные жители, она загнана в угол, она растеряна и не уверена в собственной правоте, но не собирается отступать — и еще она получает разрешение на удочерение украинской девочки: частная жизнь вступает в трагический конфликт с жизнью активистки. Когда я смотрела этот фильм, я думала о том, что мы никогда не увидим в российском кино настолько привлекательной, сложной и сильной 50-летней героини без какого-либо подобия романтической линии. Никакой попытки понять экоактивистов Мещанинова не предпринимает, здесь они — откровенная карикатура, функция чистого зла, которая вторгается в уютный мирок бесконечного воспроизводства бытового насилия. 

«Женщина на войне» (2018), реж. Бенедикт Эрлингссон

Группа арт-активистов в «Тряпичном союзе» Михаила Местецкого показана без отвращения, скорее с симпатией — очевидно, сам режиссер идентифицируется с главным героем, домашним пареньком, попавшим в банду к харизматичным безумцам, мечтающим взорвать памятник Петру I работы Церетели. Уже в 2016 году было понятно, что этот памятник, борьба против строительства которого была светским развлечением продвинутых москвичей в 1997 году — безопасный эвфемизм расположенному неподалеку Храма Христа Спасителя, который в 2012 году стал площадкой для проведения настоящей акции с подлинным политическим смыслом. Герои Местецкого впроброс обсуждают возможность «возвращения» Прибалтики и трудовые права (вероятно, судя по этим репликам, как минимум один из них является сталинистом, но это никак не артикулируется). Их нечеткие политические взгляды, сам факт их наличия — повод для легкой иронии; мы же все понимаем, что это просто молодые балбесы, которым надо перебеситься, что-нибудь сломать или поджечь. «Тряпичный союз» — робкая мечтательная апология токсичной маскулинности в исполнении бывшего студента-филолога, которому, вероятно, в молодости не хватило «настоящей мужской компании». Лето и юность заканчивается, а с ним заканчивается и активизм, а как иначе? 

«Тряпичный союз» (2016), реж. Михаил Местецкий

Нежелание разобраться в том, что движет активистами (итак понятно, что: дурь) ставит режиссеров в высокомерную позицию по отношению к героям, даже если они пытаются изобразить симпатию к ним — и «Фея» Анны Меликян идет по тому же маршруту, по которому прошел фильм Местецкого.

Главная героиня (Екатерина Агеева) снимает квартиру с двумя другими «активистками», которые организуют разнообразные публичные акции: например, наряжаются кусками мяса и протестуют против убийства животных, или требуют освобождения политзаключенных, или, как Femen, обнажаются на открытии выставки и озвучивают феминистские лозунги. По вечерам в свободное от акций время они смотрят романтические мелодрамы — по ходу своей чрезмерно длинной картины Меликян не раз и не два дает понять, что весь этот активизм происходит от сексуальной нереализованности (ну то есть, от недостатка любви). Одна из троих, самая старшая, сыгранная Марией Шалаевой, очевидно, упустила свое время для создания столь желательного гетеросексуального партнерства, поэтому пора активизма для нее трагически затянулась, how sad. 

Как и Мещанинову с Местецким, Меликян не интересует реальное содержание активистской деятельности — в их системе координат подобного содержания не может существовать, про него взрослым дяденьками и тетенькам режиссерам заранее известно, что это дурь, возрастное и недо*б. Меликян не знает и не хочет знать, что не бывает активист_ок, которые занимаются всеми видами активизма сразу. Что это огромная ответственность, что это выматывающая сложная работа, разрушающая границы между частной и публичной жизнью. Что Россия — не Европа, где участвовать в молодежном протесте является хорошим тоном, что это никакой не фан, не поощряемая социальная активность, что за это бьют по почкам, сажают в тюрьму и поражают в правах. Что попытка просто озвучить свои взгляды приводит к чудовищной стигматизации, как это случилось, например, с нашим сайтом, ставшим объектом многомесячной травли просто за то, что мы начали коряво пересказывать и применять к российскому кино американские феминистские теории 1970-х годов. Что реальная фемактивистка, которая пришла в активизм из-за своей информированности, осознания несовершенств общества и желания их хоть как-то исправить, после первого же разговора с героем Хабенского, хамоватым и аморальным владельцем студии видеоигр, посоветовала бы дяденьке сходить в терапию и свалила от него куда подальше — и фильма бы не получилось.

Одна из «акций» героинь происходит в музее, и тут сложно не разглядеть политический комментарий режиссерки: люди приходят смотреть на прекрасные картины, а тут «эти» со своими комичными криками «Фемицид — это геноцид». Аня, ну прочитай уже статью Линды Нохлин «Почему не было великих женщин-художниц» — все «прекрасные картины» и вся аудиовизуальная традиция Запада создана художниками-мужчинами для заказчиков-мужчин через оптику мужского взгляда (не говоря уже о патриархальной религиозной традиции, к которой ты апеллируешь в своем новом фильме, ошибочно считая ее «универсальной»), а фемицид — действительно чудовищная проблема, созданием законодательной базы для борьбы с которой активистки в России (пока) безуспешно занимаются долгие годы. И тут приходишь ты и редуцируешь всю эту борьбу и весь опыт забитых, потерявших конечности и здоровье женщин, до комической «акции» в музее. Почему ты стоишь на этих позициях, ты — человек, знающий о геноциде не понаслышке?

«Фея» (2019), реж. Анна Меликян

Очевидно, все трое упомянутых в этом тексте — Мещанинова, Местецкий, Меликян — исходят из того, что зрители смотрят на мир из одной с ними точки, считают активизм возрастной дурью и готовы вместе с режиссерами посмеяться над этими очень малочисленными, но в то же время мистически опасными существами. Однако же, высокомерное отношение авторов отечественных игровых фильмов к активизму изумляет, ведь активизмом сейчас заняты не только девушки с окрашенными волосами, которых вскоре исправит мужчина (любой мужчина, ведь любой мужчина по определению хорош в гетеронормативной вселенной Меликян), но и тысячи других людей, покупающих и развозящих медицинские маски и обеды одиноким старикам на карантине, блокирующих строительство мусорных полигонов, занимающихся градозащитная в своих городах, пробивающих закон о домашнем насилии.

Разумеется, в активизме, как и в любом движении, есть и случайные люди, которые просто ищут себя или пользуются доверием других активистов, но тут вопрос фильтра, вопрос взгляда и вопрос ангажированности этого взгляда: существуя в системе, настроенной исключительно на самосохранение и повинуясь логике этого самосохранения, московские режиссеры редуцируют сложное многокомпонентное явление, в перспективе нацеленное на изменение порядка вещей, до отталкивающей карикатуры.  

%d такие блоггеры, как: