Индустрия Кино

Зачем фестивали и киностудии собирают гендерную статистику?

Комментарий к докладу Nostradamus

Мы опубликовали подробный пересказ ежегодного аналитического доклада Гетеборгского фестивали и Скандинавского кинорынка Nostradamus. Он в полной мере отражает растерянность и энтузиазм современной киноиндустрии в быстро меняющемся мире. Однако, какие-то вещи при его прочтении становятся понятнее — например, причины, по которым киноинституации и фестивали так яростно принялись отчитываться о гендерном и этническом разнообразии. 

С 2018 года крупные европейские (и не только) фестивали, такие как Берлин, Венеция, Канны, подписывают меморандум о движении к гендерному равенству, обязуясь собирать статистику о гендерном составе, как в собственных подразделениях, так и в программах, а также увеличивать количество женщин в отборочных комиссиях. В российском информационном поле эти меры и эти цифры часто вызывают скептическую реакцию. Люди старшего поколения вспоминают советскую систему квотирования для женщин в органах власти, остальным мера кажется искусственной или избыточной. 

Аналогия с советским опытом понятна, но не выдерживает даже поверхностной критики: мы знаем из собственных наблюдений (или из научной литературы), что Советский Союз как на своей территории, так и на территории сателлитов подменял реальные институции их имитацией. Общественные организации не были организованы обществом, они были созданы сверху и имели лишь формальные признаки добровольного участия. Профсоюзы не занимались тем, чем занимаются профсоюзы в других странах — не устраивали забастовок, не добивались улучшения условий труда. Логика «советские власти отчитывались о надоях коров, значит, любой, кто собирает статистику о надоях коров — советский» не работает. Наши инерционные представления о том, что в СССР существовали равные возможности для мужчин и женщин, поэтому сейчас можно ничего не делать, не соответствуют действительности: во-первых, нельзя забывать, что мы пережили девяностые с их цивилизационном откатом на биологический уровень; во-вторых, равные возможности на формальном уровне, опять-таки, не означают, что бытовой и институциональной мизогинии не было (один из самых ярких феминистских эпизодов советского кино — и драматург Наталья Рязанцева в своих мемуарах определяла его именно как «феминистский»: сцена в «Крыльях» Ларисы Шепитько, когда главную героиню, боевую летчицу и директора техникума, выталкивают из ресторана, потому что женщине без мужчины там находиться не положено).

И сам сбор статистики киноинституциями, и скептическое отношение к нему в России связано с идеей представительства, которая у нас осуществляется, опять-таки, в виде имитации. Мы понимаем на уровне абстракции, но пока не готовы осознать в поле практических действий, для чего представительство нужно — как в культуре, так и во власти.  

Авторы доклада Nostradamus из Гетеборга (в этом году фестиваль первым из крупных киносмотров довел свою программу до гендерного баланса) опросили десятки экспертов киноиндустрии из разных страх (в основном европейских). Если суммировать их выводы кратко, то получится вот что. Сегодня кино конкурирует за внимание зрителя с тысячами других медиа (пока человек два или двадцать часов слушает аудиокнигу, или подкаст, или зависает в TikTok, он определенно не смотрит кино). Кинематограф, синефилия оказались слишком консервативной сферой с большим хвостом традиций (фестивальные иерархии, представление об режиссере, как о творце-демиурге) и преобладанием белых мужчин из среднего или высшего класса на руководящих должностях. Но аудитория, которая должна смотреть кино, состоит из самых разных людей, каждый из которых хочет узнавать себя на экране. Истории белых мужчин из среднего или высшего класса и так составляют огромный пласт в мировом культурном наследии, от литературы до кинематографа. Люди, не представленные на экране, могут найти объект для самоидентификации в другом аудиовизуальном медиа — и они уйдут туда. Поэтому, если мы хотим, чтобы нас (наши фильмы) продолжали смотреть, мы должны допустить представителей этих непредставленных групп в индустрию и позволить им рассказать свои истории. Идея творца, сверху спускающегося в мир свой oeuvre все еще работает, но вот-вот перестанет. Идея куратора, критика, вкус которого сформировался в определенных условиях и связан с его происхождением, как носителя объективной истины уже сейчас кажется смешной. Сегодня (а в будущем этого будет еще больше) применяются цифровые инструменты для изучения аудитории — биг дата. Их будут учитывать при производстве, кино больше не будет только результатом озарений мужчины или группы мужчин из среднего класса в сценарной комнате. Каждый раз, собирая данные о балансе, можно видеть очевидный гендерный перекос, как на экране, так и за камерой (в России, по данным «Невафильм», только 23% режиссеров является женщинами), что не соответсвует гендерным соотношениям в реальности. Конечно, данные — не панацея, многое все равно зависит от талантливых людей, но талантливые люди есть везде, во всех разнообразных группах населения, надо только снять шоры, минимизировать фактор предрассудков в кадровых решениях, увидеть таланты и предложить им те условия, на которых они согласятся работать именно с вами.

Вероятно, в этих отчетах об успехах в «дайверсити» есть элемент показухи: в той же Швеции кадровики точно также могут отложить в сторону резюме с не-шведской фамилией. Но само понимание необходимости включения разных людей в процесс, обязательство подобного включения, создает лазейку для тех, у кого раньше не было шансов. Сегодня общепринятым стало мнение о том, что этой лазейке следует быть шире, а не уже — иначе, опять-таки, из кино будут уходить целые группы зрителей. Как показывает опыт Норвегии, о котором рассказывается в докладе, даже если на время перестать следить за равными возможностями доступа в профессию, откат к громадному дисбалансу происходит мгновенно.

Разумеется, к нашей ситуации все эти выводы имеют мало отношения. Большинство российских кинофестивалей не встроены в актуальный кинопроцесс, не участвуют в международной конкуренции за премьеры и за зрителя; это просто «фестивальные бюджеты» и люди при «фестивальных бюджетах», которые показывают что-то, что уже было показано где-то еще. Как и во власти, в культуре у нас не существует представительства, и ключевые решения по содержанию фильмов принимают живущие в Москве, очень давно сидящие на своих местах взрослые мужчины, имеющие доступ к государственным или окологосударственным деньгам. Кроме того, русская культура, русский язык сегодня существуют для умолчаний — они яростно сопротивляются вербализации или творческому переосмыслению наблюдаемой фактов реальности (см. «закон о домашнем насилии не нужен, потому что домашнее насилие — чужеродный концепт, у нас такого не бывает»). Поэтому в большинстве отечественных блокбастеров главными героем является мужчина (чаще — группа мужчин, как в «Т-34», «Движении вверх» или в «Союзе Спасения»), а женщине отводится крайне узкий набор функций по сути из трех позиций: «шлюха», «мать», «прекрасная возлюбленная» (упрощен и мужчина: чаще всего он или «спортсмен», или «военный»). Домохозяйка, которая внезапно влюбилась в женщину; подросток, который боится рассказать родителям о своей ориентации; девушка анархиста, у которой парня посадили на двадцать лет по недоказанному обвинению; женщина, которая не может уйти от мужа-абьюзера; человек из большой или маленькой этнической диаспоры — все эти люди, реально существующие в сегодняшней российской действительности никогда не увидят себя на экране в исполнении отечественных актеров. Вместо этого кинематограф, как в картине «Лед 2», предлагает выдуманную модель простого биологического размножения, которое является единственной целью мужчины и женщины. Недавно, обсуждая успех «Давай разведемся!» в фейсбуке, я наткнулась на реплику женщины, которая читает сценарии в одной из крупных производственных компаний: Анна Пармас, дескать, пороги студий со своим сценарием не обивала, а как только написала, так его сразу и запустили. Анна Пармас, по ее собственным словам, до недавнего времени вообще не была уверена, что может что-то сказать миру — понадобились сверхуспешные клипы группы «Ленинград», чтобы она сама избавилась от «синдрома самозванки», а другие начали ее слушать. Идея целенаправленного поиска талантов не входит в джоб-дискрипшн специалистов, отвечающих в России за контент, хотя даже на нашей почве есть пример, иллюстрирующий тезис из доклада Nostradamus, о том что талантливые люди есть везде: международный успех выпускников мастерской Александра Сокурова в Нальчике, куда были набраны молодые мужчины и женщины с Кавказа, и не помышлявшие о большом кино. Говорить о «создании условий для талантов» в нашей ситуации совсем смешно; в плане трудовой этики киноиндустрия находится на той же стадии, что и все общество: не считая верхнего слоя, контент у нас делают замученные люди без нормальных трудовых договоров и оплаты переработок.

В докладе Nostradamus, хотя он посвящен всему миру, Россия в качестве игрока на рынке контента не упоминается. За годы после Крыма, когда «импортозамещение» стало удобной национальной идеей для всех слоев населения, включая интеллектуальный, мы окончательно выпали из глобальной системы аудиовизуального производства. Для людей, которые внутри страны смотрят европейский и американский продукт, отечественное кино с его невообразимым сексизмом кажется все более диким — как и «пиджаки» на вершине индустрии, как и высказывания отдельных ее участников. Можно бесконечно гордиться разовыми успехами, можно хвастаться сериалом, проданным в безразмерную библиотеку Netflix, китайским прокатом своего фильма, можно вручать друг другу статуэтки и показывать растущие цифры сборов, можно смеяться над «гендерными квотами» и верить в то, что «Запад одумается и прогонит меньшинства», но каждый потерянный год многократно осложняет нам пути возвращения на планету Земля — если, мы, конечно, собираемся туда когда-нибудь возвращаться.

Читайте также «Какой русский фильм вы хотели бы увидеть?», «7 лайфхаков: как нам стать частью глобальной киноидустрии», «Артдокфест первым из российских фестивале собрал гендерную статистику».

%d такие блоггеры, как: