Кино

Хоббит, или Только туда: «1917» в одном предложении

Военная драма Сэма Мендеса теперь не только в одном кадре

«1917» — главный фаворит премии «Оскар» и один из самых зрительских фильмов года (49-е место рейтинга IMDb). Фарид Бектемиров пытается ухватить суть визуального эксперимента Сэма Мендеса и Роджера Дикинса одним предложением на 7 тысяч знаков.

Разбирать «1917» интеллектуально, вооружившись логикой и киноведческими знаниями, задача неблагодарная, как делать рецензию на течение времени, на движение тектонических плит или на то чувство, когда самолет, в котором ты летишь, попадает в воздушную яму, то есть, конечно, можно, но до адресата дойдет только многократно искаженное эхо происходящего, тень, брошенная на море во время шторма, от пересказа основных образов будет создаваться ощущение, что Сэм Мендес снял экранизацию дембельской песни, которую грузные мужчины в тельняшках поют у метро: месим грязь, идем по трупам, вспоминаем маму, теряем друзей, выживаем под огнем, не верим командирам, «так кто же нам за боль и кровь теперь, братан, ответит?», сюжет картины окажется братом-близнецом советского фильма «Пакет» с молодым Валерием Золотухиным (которого исполнитель главной роли в «1917» Джордж Маккей отдаленно напоминает внешне) — солдат несет письмо из пункта А в пункт Б, минуя полосу препятствий, — даже время действия примерно то же самое, хоть и происходит все совсем на другой войне, а метафоры, от вишневых деревьев, умирающих, но дающих жизнь новому поколению, до чужой семьи, которую солдат вынужден покинуть, как недавно покинул свою, вызывают отчетливое ощущение дежавю, да что там, даже образ Первой мировой здесь предельно размыт: переодень бойцов, дай другое оружие, смени локацию — и ее не отличишь от WWII, Кореи или даже Ирака: ни долгих месяцев изматывающей окопной жизни, от которой новобранцы начинали сходить с ума, ни бессмысленных прорывов многокилометровых полос укреплений, продвигавших линию фронта на карте на считанные миллиметры, ни страшных газовых атак, главного кошмара Первой мировой, которую неслучайно называли «войной химиков» (о, какой потрясающий эпизод на эту тему есть в недавнем «Мальчике русском» еще одного Золотухина — Александра), Мендес строго следует фразе «Все войны разные, и все войны похожи» из собственного фильма «Морпехи», которую Джейк Джилленхол произносит в момент, когда толпа радостных иракских дембелей, за время операции «Буря в пустыне» не сделавших ни единого выстрела, встречает искалеченного и обесславленного вьетнамского ветерана; война условна, враг условен, победа условна (концовка «1917» неожиданно перекликается с невзоровским «Чистилищем», хоть сам фильм и значительно менее пессимистичен по настроению), реальна только камера, только ее замысловатый танец, накручивающий немыслимые петли вокруг тел героев и на горле зрителей, так, что все время хочется вдохнуть поглубже, реальны только эмоции, только самые простые, самые животные — боль, страх и надежда, черт, «1917» — это вообще не военное и не антивоенное кино, это «Дюнкерк» — военное-антивоенное кино, то самое без иронии «великое кино о великой войне», с идеально выверенным гуманистическим посылом, с тщательно проработанным сценарием, с большой долей эмоциональной отстраненности, а то, что сделали Мендес и Роджер Дикинс, при всех технических сходствах, это антипод «Дюнкерка», сгусток чистых эмоций, Комната из «Сталкера», зеркало Еиналеж из «Гарри Поттера», показывающее самое глубокое и отчаянное, что есть в тебе самом:

— это боди-хоррор: рука в грязи, в молоке, в крови, в мертвом теле, на горле немца, такого же несчастного мальчика — киндера, оторванного от кюхе и кирхе (с рукой тут приключается больше всякого дерьма, чем в номинированном на «Оскар» мультфильме I Lost My Body, который буквально рассказывает о путешествии отрезанной руки), пейзаж превращается в натюрморт: природа не протестует против войны, напротив, она сливается с ней, становится самой войной — река, дорожная грязь, мертвые собаки, мертвые коровы, мертвые лошади, мертвые люди и особенно живые крысы — все таит опасность, все пугает и задерживает героев;

— это фэнтези: два невзрачных хоббита (один — поупитаннее) чтобы спасти множество жизней несут свой тяжелый груз через мрачные подземелья Мории и горящие руины Мордора, по дороге проявляют благородство к врагу и жестоко за него расплачиваются, хоть в конечном счете это и помогает достижению цели, встречают дракона Смауга, Роба Старка из «Игры престолов» (а один из хоббитов — буквально подросший Томмен Баратеон), дополнительное сходство придает и тот факт, что сам отец всея фэнтези Джон Р.Р. Толкин был солдатом Первой мировой, чьи персонажи во многом были основаны на его сослуживцах, но еще более фэнтезийной кажется музыка Томаса Ньюмана, создающая ощущение магической нереалистичности происходящего, музыка столь «лордофзеринговская», что фанаты наложили ее на импровизированный трейлер «Властелина»;

— это театр абсурда: песня о моряках, ушедших в плавание в решете, слепой прыжок через пропасть, нелепая и внезапная гибель одних и чудесная, вполне голливудская неуязвимость других, ужас рассвета, бег наперерез сквозь толпу смертников, которых уже не спасти (наперерез, наперекор самой войне!), в какой-то момент герой останавливается передохнуть среди руин, и камера задерживается на афише цирка — метафоре не только потерянной мирной жизни, но и творящегося вокруг безумия;

— это виртуальная реальность, компьютерная игра (критикующие фильм за его «геймплей» абсолютно правы, хоть и не в том смысле, в каком считают): тут нет никакого Джорджа Маккея, тут ты сам — солдат Первой мировой, который держит на коленях истекающего кровью друга, захлебывается речной водой, все время бежит и все время не успевает;

— наконец, это сама Британия: все эти звездные камео на первый взгляд бессмысленны, но стоит вглядеться — ведь правда, что есть в мире более британское, чем Колин Ферт (мистер Дарси, король Георг VI, Галахад из «Kingsman»), чем Камбербэтч (Шерлок, Смауг, Тьюринг и театральный Гамлет и Франкенштейн), чем Мориарти нового поколения Эндрю Скотт и Мерлин нового поколения Марк Стронг — Британия, родина, впервые — не мерзкая империя, над которой не заходит солнце, а союз действительно объединенных общей целью людей разных рас (по ходу фильма нам встречаются и индиец, и темнокожие солдаты), на протяжении всего пути была рядом с героями, поддерживала их, хоть они этого и не замечали;

и, конечно, в таком подходе к созданию фильмов, в такой безоговорочной вере в силу кино как визуального искусства есть и свой очевидный минус (если по какой-то причине коннекта с персонажами в первые полчаса не случится, если к чувственному восприятию хоть на секунду подключится мозг, и память начнет выдавать образы из «Иванова детства», «Иди и смотри», «Спасти рядового Райана», даже из «Баллады о солдате», раздражение на смысловую и образную вторичность фильма перекроет эмпатию), но те, кто сдался в плен на этот раз поистине немигающему глазу камеры, останутся в новом волшебном мире Мендеса, который, кажется, и правда видит красоту даже в парящем над асфальтом пакете, и их шок от произошедшего, их слезы и их опустошение позволят мне, наконец, поставить эту чертову точку.

%d такие блоггеры, как: