Кино

«Кролик Джоджо»: как заглянуть тигру в глаза

Новозеландец Тайка Вайтити проникает в сердце Европы

Российское отделение студии Fox решило не выпускать в российский прокат картину Тайки Вайтити «Кролик Джоджо», получившую главный приз на кинофестивале в Торонто. Ирина Карпова посмотрела ее в Германии.

«Кролик Джоджо», новая работа новозеландского актера и режиссера Тайки Вайтити, — веселое и смешное, но не прячущееся от печали кино о победе добра над злом. В центре — история десятилетнего Йоханнеса, фанатичного, но добросердечного члена Гитлерюгенда. Маленький ариец мечтает лишь о том, чтобы стать личным охранником фюрера, а затем и его лучшим другом, ведь в воображении мальчика они уже друзья навек. Адольф, которого сыграл сам Вайтити, наставляет Йоханнеса, как лучше салютовать хайль и как обезвредить девчонку, прячущуюся на чердаке его дома. Планам Джоджо не суждено сбыться: он влюбится в еврейскую девочку и пошлет воображаемого гитлера ко всем чертям.

В начале фильма зритель может бесконечно закатывать глаза от того, что каждая его деталь и штрих вопит нечеловеческим голосом: «Я хочу быть фильмом Уэса Андерсона!» О любви к американскому режиссеру и наследовании его фирменным приемам говорит очень многое: постановка кадра, саундтрек, внимание к деталям и в особенности Сэм Рокуэлл, играющий персонажа, которого в фильмах Андерсона играет Эд Нортон. Но постепенно андерсоновский флер развеивается в движении самой истории, и зритель капитулирует перед фильмом, поддается его шутливому очарованию. Ведь все равно нет никого обаятельнее Ребел Уилсон с пучком и в накрахмаленной сорочке, с деланным немецким акцентом говорящей, что она родила для рейха 18 детей.

В фильме есть несколько интересных находок, тайных ларчиков, которые легко прозевать. Один из них: Рози, мать Йоханнеса (дерзкая и прекрасная Скарлетт Йоханссен), рассказывает прячущейся у них Эльзе, что значит быть женщиной: пить шампанское, когда радуешься и когда грустишь; водить машину и делать ставки; носить бриллианты и стрелять из пистолета; ездить в Марокко; заводить любовников и заставлять их страдать; смотреть тигру в глаза и доверять без страха. Неужели она делала все это, спросит Эльза. Нет, я никогда не смотрела тигру в глаза, последует ответ. А через несколько монтажных склеек мы увидим, как Эльза стоит посреди гостиной и смотрит на картину на стене: на ней в стиле примитивиста Анри Руссо изображены два тигра. Значит, Рози лгала и заглядывала тигру в глаза (и дальнейшие события это подтвердят).

Интерьерные сцены фильма были сделаны на легендарной пражской киностудии «Баррандов», где во время войны снималась нацистская пропаганда. Художник-постановщик фильма Ра Винсент считает, что таким образом в некотором роде была восстановлена поэтическая справедливость: что съемки антирасистского и антифашистского фильма проводятся именно в таком месте.

Уличные сцены фильма сняты в северной Чехии, а точнее в Богемии, области, которая в период с 1939 по 1945 была оккупирована Германией и вошла в Протекторат Богемии и Моравии, во время войны она не подверглась бомбежкам. По словам того же Ра Винсента, именно это привело съемочную группу на улицы городов Жатек и Ужтец: из всех чешских городов они показались группе самыми немецкими, сохранившими сказочный, довоенный барочный облик.
Так совпало, на днях я прочитала книгу коротких рассказов чешского писателя Людвика Ашкенази «Собачья жизнь». С 1941 года он прошел войну солдатом — на стороне красной армии, в Чехословацкой бригаде. Рассказы из книги повествуют о периоде оккупации, место действия — Богемия, Моравия и концентрационные лагеря. Неожиданно для себя я увидела в сатирическом фильме новозеландского режиссера улицы из этой книги: розовые, желтые и белые дома, мощенные булыжником дороги, уличные — такие характерные для Чехии — широкие галереи, где жили, говорили, убивали и умирали герои Людвика Ашкенази.

Его рассказы короткие, маленькие, как спичечный коробок. На нем — шутливая надпись, знак того, что его владелец был (остро)умным и наблюдательным человеком.

А внутри него — тьма.

В этом его главное отличие от фильма, где герои танцуют на свободе, пусть даже мать Йоханнеса повешена, и они остались без родителей, без родственников — совершенно одни на послевоенном белом свете.
Знаю, нельзя сравнивать книгу и фильм, слишком разные, но не чужие, внезапно соприкоснувшиеся в моем поле зрения. Используя символы прошлого, Тайка Вайтити, сын маори и еврейки, смеясь, говорит, как глупо быть фанатичным бревном. Ашкенази и его герои заглядывают за покрывало ужаса, сплетенного из быта и страха, и из тысячи вещей, о сложности которых он сообщает походя, впроброс, как мудрец или великий художник, чье имя мы еще не успели запомнить.

Но даже в этой тьме тлеет огонек надежды.

Он пишет о растоптанном сердце обманутой девушки, кого вместе с любовником по дурацкой ошибке привели на допрос в гестапо: даже в потоке ужаса, смертей и войн, мир на секунду останавливается, когда чувство и достоинство человека топчут, унижают, не замечают — и Ашкенази проводит эту секунду вместе с ней.

Он пишет о внезапной, случайной встрече русского солдата и чешской учительницы в день 9-го мая, когда закончилась война и мальчишки забрались на танки вместе с солдатами. Солдат и учительница испытают её — судьбу? притяжение? Ашкенази назовет это «голубой искрой», но с трех попыток (как в сказке!) он не сможет угадать ее имя и уедет прочь, оставив на школьной доске свое имя и адрес. Их сотрет рука школьного директора.

Этот сюжет позже экранизируют как часть совместного советско-чехословацкого киноальманаха «Майские звезды» (снятого, кстати, тоже на студии «Баррандов») : солдата из рассказа сыграет Вячеслав Тихонов.

Вот небольшой фрагмент из рассказа «20-й век» в переводе В.Н. и Н.А. Вагнер.

— Ну хорошо, свобода, а дальше что? Нас накормят, а дальше что? >…< Неужели после того, что было, начнем все заново, — как ни в чем не бывало? И будем носить галстуки? >…<
— А скажи, — спросил тощий, — в чем ты спал всю войну? В пижаме? — А в чем же? — удивился шофер. — Не в ночной же рубашке, — у нас, слава богу, уже двадцатый век. — Да, верно, — сказал человек в кузове, — ты прав. Ведь у нас уже двадцатый век. Они проезжали под фонарем, на котором висел сгоревший немец. >…<
— Начальник, где прикажете вас высадить, — спросил шофер деликатно. — Где хочешь, — ответил пассажир. — Где угодно. Хотя бы здесь. Лишь бы там был двадцатый век.

Главное и нам — вовремя спрыгнуть с обоза, из трамвая и даже с заднего сиденья яндекс-такси туда, где расцветает и распускается новый век.

2 comments on “«Кролик Джоджо»: как заглянуть тигру в глаза

%d такие блоггеры, как: