Кино

«Большая поэзия»: взгляд тишины

Старый сценарий неожиданно обнаруживает пустоту на месте недавней травмы

Так устроена жизнь: кому-то удается дебютировать в кино, а кому-то приходится это смотреть и обсуждать, потому что надо же что-то обсуждать.

Как и про любой хоть сколько-нибудь пристойный российский фильм, про «Большую поэзию» Александра Лунгина написано уже много слов, в том числе по факту ее показа в конкурсе «Кинотавра». Два друга, Виктор и Леха работают охранниками в ЧОПе у бывшего командира, с которым несколько лет назад они ездили в «командировку в Луганск». Леха (Алексей Филимонов) постоянно проигрывает деньги на петушиных боях, напоминающих не столько об обычаях гастарбайтеров, сколько о картинах Алехандро Гонсалеса Иньярриту. Виктор (Александр Кузнецов) пишет плохие стихи, но один из них оказывается на удивление хорошим и приносит автору внезапную славу (но что-то тут нечисто). В диалогах персонажей: рэп, Шнур, сериал «Большая маленькая ложь», время действия — наши дни. Критиковать «Поэзию» за неуважительное отношение героев к женщинам — глупо (картина посвящена памяти человека, которого жена довела до самоубийства, отняв детей; он, очевидно, послужил прототипом героя Федора Лаврова). Жаловаться, что пацанские сюжеты надоели — надоело. Удивляться, что москвич, сын известного режиссера рассказывает о судьбе провинциальных фронтовиков-инкассаторов, окровавленной рукой подносящих ко рту последнюю сигарету — бессмысленно (десять лет назад сценарий был написан как история про поэтов, но потом «так уж вышло, что именно» Александр Лунгин «получил деньги на дебют и поддержку» и переделал текст). Но есть одна деталь, которая делает этот в целом вполне смотрибельный (для тех, кому не очень жалко птиц) фильм по-настоящему интересным.

Эта деталь — упоминание Луганска, места «военной службы» двух друзей, как бы намекающая на то, что оба они страдают от «вьетнамского синдрома», поскольку побывали на настоящей войне, до сих пор не завершившейся на Юго-Востоке Украины. Стоит напомнить, что и сам термин «вьетнамский синдром», и посвященные ему произведения кинематографа («Таксист», «Рожденный четвертого июля», «Форрест Гамп») возникли вследствие прямого военного вмешательства США в конфликт на чужой территории и негативной общественной реакции на это вмешательство внутри страны, включавшей многотысячные демонстрации протеста. 

Участие России в конфликте на Донбассе до сих пор остается необъявленным, официально упакованным в формулу «их там нет», многотысячных демонстраций мы не видели и сами не проводили, зато успели усвоить, что травма — это то, что не проговорено. Проговоренное и проработанное больше не является травмой. Украинская война вытеснена из сознания и периодически напоминает о себе, прорываясь в новостях о том, что кто-то из участников тех событий расчленил кого-то где-то в другом месте — и нас окатывает ужасом, в глубине которого запрятан другой ужас. 

«Большая поэзия» (2019)

«Большая поэзия», само название которой подает заявку на говорение, однако, обходит болевую точку при помощи все того же элегантного умолчания (русский язык вообще существует для умолчаний). И главный герой, и сам фильм, и его создатели, как и все российское общество, оказываются в ситуации, когда травма, требующая проговаривания, не проговаривается, но демонстративно, с петушиным задором, обозначается индексами — смотрите, мы ничего не скрываем, в том числе и от самих себя! Да, Виктор и Леха «служили в Луганске» (подруга героя по поэтическому кружку так и представляет его модному блогеру: «Был на войне в Луганске», никаких дополнительных вопросов топоним не вызывает), а что за этим скрывается — ну вы же знаете сами. Что они там делали, как они там оказались, кто были противники и на каких они говорили языках — разве это важно? Главное, поймите, они знают и говорят: война — это ад, скука, жара, смрад, что это очень плохо, им самим очень плохо, а значит, мы имеем дело с антивоенным кино. Посттравматический синдром, без деталей, проехали. Лунгин в интервью «Медузе» говорит, что сегодня вместо «Луганска» могла прозвучать «Сирия» или «ЦАР», а в момент написания сценария там была дивизия российской армии в Таджикистане (хотя могла быть и Чечня, просто она закончилась раньше) — как будто служба по призыву и по контракту или участие в официальной военной операции по своим последствиям для человека и общества вообще никак не отличается от анонимной боевой вылазки на территорию соседней страны, населенной многочисленными родственниками родственников. Виктор показательно отказывается рассказывать о своей службе — как отказывается говорить о ней все общество.

Слово «Луганск», как менее затасканный синоним «Донбасса», так буднично введено (или скорее, привезено контрабандой) в текстовую ткань этого фильма, как будто табу не существует — но это табу есть (только что депутат Елена Ямпольская попросила проверить на антироссийскую пропаганду несколько спектаклей Театра.doc, в том числе и поставленную Еленой Греминой по луганскому дневнику очевидца «Войну близко»). Конкретная война, от разговора о которой продолжают уходить, превращается здесь в универсальную метафору любой войны — и остается травмой, вытесненной из коллективного сознания. Старый сценарий про поэтов пошел в дело спустя десять лет и нечаянно обнаружил слепое пятно, зону пустоты, которое заполняет селфхарм, петушиные бои, плохие стихи, хорошие стихи — что-нибудь, что спрячет тишину за нагромождением звуков.

%d такие блоггеры, как: