Индустрия Кино

«У любой власти должны быть ограничения»

Президент WIFTI Хелен Гранквист — о гендерном балансе в кино и потребности в российском участии

В сентябре в Санкт-Петербурге впервые в России произошло грандиозное международное событие — Cineposium, 43-й съезд Международной ассоциации кинокомиссий (AFCI). В числе прочего, на форуме состоялась дискуссия «Женщины в индустрии: гендерный баланс в кино», в которой приняли участие президент AFCI Джесс Коноплиа, президент ассоциации Women in Film and Television International Хелен Гранквист, старший вице-президент по производству Universal Pictures Кристен Карр Струббе, и продюсер Анна Качко, работающая в разных странах мира от Казахстана до Бангладеш. После дискуссии мы поговорили с Хелен Гранквист, которая помимо активистской деятельности продюсирует фильмы в родной Швеции, о необходимости представительства, ограничения власти — и о феминизме, как о способе этого добиться.

Организация Women in Film and Television возникла в Голливуде в 1973-м году —  как реакция на доминирование мужчин в индустрии. Отделение в Лос-Анжелесе распоряжается бюджетом в 3 млн долларов в год (среди спонсоров — Netflix и Max Mara, большую часть поступлений составляют членские взносы), что позволяет организовывать большие мероприятия. WIFT International под руководством Хелен — более скромная структура, но сегодня ее отделения существуют по всему миру (недавно одно открылось в Грузии, только что к WIFT Caucasus присоединилась Армения и, возможно, скоро присоединится Азербайджан). В Германии отделения организации много лет существуют в семи городах, в Италии это небольшая группа активисток, которые пытаются взаимодействовать с Венецианским и Римским фестивалями, в Канаде ресурсов хватает, чтобы влиять на кинопроцесс. Цель международной структуры — связывать людей во всем мире, чтобы общий голос звучал громче, и совместными усилиями вырабатывать повестку, который этот объединенный голос будет озвучивать. Хелен подчеркивает, что голос небольшого филиала в маленькой стране равен голосу крупного отделения в Лос-Анджелесе — так работает идея представительства, которая напрямую связана с попытками приблизиться к гендерному балансу в кино. 


— В России с большим предубеждением относятся к пакту о гендерном равенстве, который сегодня подписывают европейские кинофестивали. Считается, что это «квоты», что фестивали вынуждены брать в конкурс фильмы только потому, что они сняты женщинами (что не соответствует действительности). Можете рассказать об этом пакте?

— Это инициатива, начатая французским коллективом «50/50» (который ставит своей целью достижение гендерного баланса в киноиндустрии — прим. ред.). Они — наша сестринская организация во Франции, где нет отделения WIFTI. Можно сказать, что они бросили вызов Каннскому фестивалю, поставив его в ситуацию, когда администрации пришлось подписать документ, обязывающий стремиться к гендерному балансу в составе сотрудников и участников. Есть и другие критерии, я сейчас все не воспроизведу. Большинство фестивалей, подписавших этот пакт, в реальности ему не следуют. Но если вы ему не следуете, вам приходится объяснять, почему.  

— Еще фестивали обязаны собирать гендерную статистику.

— Да, они обещают собирать и анализировать данные. Это важное дело, оно посылает сигнал всей индустрии. Тот активизм, которым мы занимаемся… Мы занимаемся им ради большей цели. Баланс должен существовать. Я далеко не дипломатка, я скорее за борьбу, но это в том числе и дипломатический процесс — приблизиться к нашей большей цели. И создать новый нарратив, в котором ты выглядишь маргиналом, если не требуешь гендерного баланса. В России есть фестивали, которые подписали пакт?

— Нет, нет. Что вы. 

— Возможно, Московскому кинофестивалю это стоит сделать. Или фестивалю на Сахалине? Я была там со своим фильмом, абсолютно феминистским — о домашнем насилии. Чтобы сделала я. Я бы нашла фестиваль в России, который готов подписать этот пакт. Это привлекло бы огромное внимание международных медиа.  Я обещаю, что помогу. Тут дела на пять минут, ничего сложного нет. Не знаю, какая ситуация в Азии, но я думаю, что в сегодняшнем мире международных платформ, мы движемся в сторону глобальной семьи. Сегодня мы [во всех странах мира] смотрим Netflix, Amazon. Вы смотрите шведский контент, я смотрю российский. Происходят большие перемены в индустрии. Я больше не могу смотреть на мир, как на нечто, разделенное на «Запад» и «Восток». Я смотрю на мир, как на мир, в котором есть хороший и плохой контент. И я разговариваю с российскими кинематографистами и вижу, что они хотят быть частью глобальной индустрии и производства. Вижу желание получить ответ на вопрос: «Что мы можем сделать, чтобы продюсировать фильмы вместе?». Какая стратегия должна быть у российской индустрии? Если российская индустрия хочет быть частью глобального кинопроизводства, если она хочет быть успешной за пределами России — конечно, вы можете оставаться в своем безопасном секторе, можете оставаться у себя дома и поступать с женщинами как вам заблагорассудится, но если вы хотите выйти…

— Сегодня мы находимся в фазе самоизоляции, но есть ощущение, что скоро Россия снова начнет открываться. Хотя даже на моей памяти мы это уже проходили: в начале нулевых, когда страна была более открытой, интеграции в мировую киноидустрию помешала непрозрачность и коррупция.

— Я слышала подобные истории. Знаю продюсера, который рассказывал, что ему из России поступило предложение — по-настоящему большие деньги, но в конверте. И он отказался. Потому что если пойдут слухи, его карьера закончится в один день. Когда я думаю о феминизме в России, я вспоминаю Pussy Riot. Из нашего региона они выглядят очень мощным символом, который повлиял на весь мир. Киноиндустрия имеет колоссальное влияние. Больше недопустимо относиться к ней легкомысленно. Это эмоциональная индустрия и очень эффективный способ изменить мир. Конечно, у меня есть собственные предубеждения против России и представления о том, каково это — жить здесь… 

— Какие например?

— Что у стен есть уши. Что никто не осмеливается сказать вслух то, что думает. Что в центре всего находится белый парень, который не позволяет людям быть теми, кем они являются. Поэтому я так восхищаюсь теми в России, кто не боится говорить. Когда я была на Сахалине, у всех иностранных гостей было по переводчику. В какой-то момент я заметила, что все они геи. Я говорю: «Что, вы геи, живущие в России?». Я-то думала, им приходится прятаться. А оказалось, что существует очень милое гей-комьюнити. Конечно, им приходится быть осторожными.

— В столицах они могут вести тот образ жизни, который они хотят вести, если не будут заниматься активизмом.

— Конечно, это относится не только к России. У меня есть подруга в Польше, которая сделала фильм «Нина» — о паре, которая не может родить ребенка и прибегают к помощи суррогатной матери. Они состоятельные люди, а девушка бедна. Конечно, начинается роман — между женой и суррогатной матерью. Такая трогательная любовная история, ты смотришь и совершенно не думаешь о том, что это «лесбиянки», не думаешь о разнице их положения. Я говорю режиссерке: «Не думала, что в Польше так хорошо идут дела. Можно снимать о любви без оглядки на пол и класс». А она отвечает: «Это вымышленная история». Конечно, это вымысел, но в этом и состоит суть кино. Это реальность, которую она сконструировала.  

Трейлер фильма Ольги Хайдас «Нина» (2018)

— Расскажите о ситуации в Швеции, у вас ведь существует гендерный баланс при государственном распределении денег на кино.

— Для Швеции это важная история, потому что мы зануды. (Смеется) Нет, мы не зануды. У нас всегда много внимание уделяли социальной политике. Нет ничего удивительного, что [экоактивистка] Грета Тунберг появилась именно у нас. В Швеции ты не так сильно рискуешь, даже если говоришь провокационные вещи. У нас существует закон, который провозглашает Швецию страной гендерного равенства. И разные институции садятся и составляют план: что мы можем сделать, чтобы соблюсти этот закон? Давайте поделим ресурсы 50 на 50 между мужчинами и женщинами. Это не система квот. Это меры, направленные на просвещение и образование в том числе тех людей, которые сидят в кинокомиссиях. Чтобы люди учились задавать себе вопросы. Когда они рассматривают заявку, они не смотрят, мужчина ее сделал или женщина. Они спрашивают себя: это релевантный проект? в нем содержится что-то оригинальное? он имеет шансы быть сделанным хорошо с профессиональной точки зрения? Это три параметра, которые имеют значение, когда представители кинокомиссии рассматривают заявки. И такой подход дает хорошие результаты. Хотя иногда дает и плохие. Но главное, в долгосрочной перспективе — открывать свое сознание новому (а проекты, которые делают мужчины, большинству продюсеров все еще кажутся менее рискованными), и признать, что у нас есть проблема. Наша коллега говорила на круглом столе [что в России многие считают, что у нас нет проблемы, потому что в Советском Союзе на словах провозглашалось гендерное равенство]. Но вы даже толком ничего не посчитали, у вас нет цифр. Вы не знаете точно, как распределяются ресурсы. А мы знаем. И если внимательно посмотреть на устройство разных структур, то видно, что дисбаланс до сих пор существует. 

Хелен Гранквист

— Понимание необходимости гендерного баланса связана с идеей демократического представительства, которая в целом пока чужда России.

— Да. Но сначала надо хотя бы посмотреть на реальные данные. Вы говорили об этом русском блокбастере с бессловесной женщиной-героиней («Т-34» — прим ред.). Я вспомнила, как лет десять назад попала в одну сценарную лабораторию со своим проектом. Там были ребята из Чехии, мы читали сценарии друг друга. Действие их истории происходило после войны: в кадре три парня, потом появилась женщина — всего в четырех сценах, в трех из которых она была голой. Я сказала, что мне это кажется странным. Они отвечают: «Да она вообще никакой роли не играет, мы ее вставили, чтобы никто не подумал, что герои — геи». Представляете, у них даже было разумное объяснение! 

— Шведский soft power, кстати, хорошо работает. Три с половиной года назад я случайно попала в пресс-тур в Стокгольм, нам рассказывали о гендерном балансе в кино. Я была настроена очень скептически, но именно после этой поездки моя оптика начала меняться.

— Ага, вам Швеция открыла глаза! За год работы в WIFTI я очень многое поменяла. Организация работала не очень хорошо, была, на мой взгляд, слишком американской. Когда меня позвали, я сказала: «Вы понимаете, что все будет по-другому?». Они сказали: «Да, потому мы вас и зовем». Сейчас, надеюсь, у нас появится финансирование. Моя мечта — международный траст для поддержки женщин-кинематографистов. Я не получаю денег за свою работу, но я знаю, что это важное дело с исторической точки зрения. И это дает мне очень много энергии. И я думаю, что мы можем оказать поддержку активистам и в России. Ваши голоса тоже нужны. Существующий [гендерный] дисбаланс — это дисбаланс власти. Разумеется, возникает конфликт: никто не хочет расставаться с властью. Но в основе нашей деятельности лежит идея о том, что у власти должны быть ограничения.

— Что вы думаете о тесте Бехдель?

— Я думаю, он подходит для того, чтобы открывать глаза на существование проблемы. Конечно, это поверхностная оценка, пройти тест может даже порно. Тест не помогает установить, хорош фильм или плох. Но важно, что такие тесты есть. У нас в Швеции есть другая вариация с другими параметрами: есть ли в фильме хотя бы два цветных героя с именами, которые говорили бы между собой не меньше одной минуты не о криминальной деятельности. И у этого теста в Швеции результаты намного хуже, чем у теста Бехдель. Предубеждения и нормы невидимы для большинства из тех, кто живет внутри этой нормы. Норма заметна только тем, кто под нее не подпадает и находится снаружи. Те, кого существующая норма полностью устраивает — например, белые мужчины среднего возраста — не могут увидеть проблему. Она в слепой зоне. Это вызов для нас, тех, кто находится вне нормы — достучаться до этих людей, стоящих в центре, чувствующих неловкость, но не понимающих ее причины. Вы заметили, что я все время говорю «мы»? Конечно, я на 101% манипулятор. Но я профессиональный рассказчик. И я знаю, что если сказать «с вами не все в порядке!», то вы закроетесь. Если я действительно хочу, чтобы меня услышали, я должна сама максимально открыться слушающему. Так работает сторителлинг. Поэтому я говорю «мы» — мы все выиграем, если что-то изменится; в каждом из нас есть что-то, что можно и нужно изменить. Слушайте, у меня пятеро детей. Я точно знаю, что каждый человек в глубине души хочет только одного: чтобы его слышали, видели и любили. Думаю, что с российскими белыми мужчинами это работает в той же мере, что и со шведскими.  

— Простите за наивный вопрос, а у вас есть еще какие-то лайфхаки для разговора с оппонентами?

— Ничего, я сама абсолютно наивный человек и считаю, что наивность и любопытство — самые важные вещи на свете. Думаю, единственный способ — относиться к каждому, как к человеку, который хочет, чтобы его слышали и любили. И еще: большинство из нас посматривают на поведение окружающих. Если люди видят, что нечто делает вас счастливее или помогает обрести связи, деньги, то они скорее всего заинтересуются: а чем это таким она или он занимается? Я не отрицаю необходимость борьбы. Но я работаю переговорщиком. Если у нас есть общая цель, каким образом мы будем к ней идти? Нам необязательно нравится друг другу. Если мы одинаково хотим перемен, если мы решим быть «мы», то у нас умножатся ресурсы и мы увидим более масштабную картинку. Различия — это преимущество для целого, но мы живем во время, когда различия превратились в проблему, и это очень глупо. У меня четверо мальчиков и одна девочка, но она лесбиянка, поэтому она badass, а один из сыновей — очень чувствительный. Человеком вообще быть сложно. Но если вы мать, если у вас пятеро детей, вы знаете, что все люди разные. И чтобы ваша семья работала, этот факт надо принять. Если вы попытаетесь этого не замечать, у вас начнутся проблемы. Это работает и для всего общества. Я так fucking устала от этих многолетних попыток вместиться в представления о норме. Я никогда в нее не вмещалась. У меня слишком длинные волосы, я говорю слишком много. Но мы все вместе должны работать над построением мира, в котором могут поместиться все — при условии, что они не делают зла окружающим. Я думаю, что мы как группа выиграем больше, и даже они — те парни [которые не видят проблемы].

— Ваша организация существует с начала 1970-х годов. В ее деятельности что-то изменилось после начала процесса Харви Вайнштейна два года назад?

— Да. Мы точно стали более популярны. Перед Каннским фестивалем мне позвонил человек, который предложил спонсорскую поддержку. Невероятно! Обычно я бегаю и чего-то прошу, а тут приходят сами и что-то предлагают. Я спросила, почему вдруг, а он говорит: «Наши спонсоры боятся, что их будут ассоциировать с организациями, в которых существуют домогательства, а вы для нас safe space». До [дела Вайштейна] не было этого аргумента — маркетингового. Сократилось расстояние между нами и деньгами. Если ты хочешь вести успешный бизнес, ты должен осознанно подходить к гендерному вопросу. Полезно поговорить о факторе рынка. В Швеции я близко общаюсь с людьми, которые занимаются страховыми выплатами, они хотят зарабатывать и поэтому всегда заглядывают в будущее. Мы делаем то же самое. Что можно сделать, чтобы получить больше результатов? Послушайте, 51% билетов в кинотеатры в Европе покупают женщины. Но это еще не все (мы только что обсуждали это на конференции в Финляндии). Возможно, половина из оставшихся 49% билетов покупается также под влиянием решений, принятых женщинами. Не исключено, что до 75% билетов по факту покупают женщины. Кто, простите, потребители на этом рынке? Женщины. 

— Да, но это совершенно не означает, что они хотят видеть других женщин на экране или смотреть феминистское кино. Мы все знаем, что женщины легко идентифицируются не только с женскими, но и с мужскими персонажами.

— Я училась на художника-постановщика. Это хорошая стартовая позиция в кино, потому что в этой работе не нужны слова, но нужно много думать: почему я выбирают такой цвет, почему я выбираю такую форму? И я очень рано начала задумываться над вопросом: ты даешь аудитории то, что они хотят получить, или ты даешь аудитории то, о чем они еще не знают, что им это нужно? Мне кажется, художник должен всегда опережать ожидания публики. Я бы хотела показать вам свой фильм «Феминистка», и я уверена, что во время его просмотра вы откроете для себя что-то новое. Я хочу делать что-то, что заставит вас по-другому взглянуть на мир. Я не хочу кормить вас чем-то, что вы уже ели вчера. Я занимаюсь коучингом и встречаюсь с большим количеством кинематографистов. В них всегда горит этот огонь: «Я хочу рассказать, я хочу донести!». Конечно, приходится учитывать существующую индустрию, встраиваться в нее, но в основании всего по-прежнему стоит человек, кинематографист. 

— Да, даже в огромных голливудских или телевизионных проектах — таких, как «Чернобыль», «Джокер» или новые «Ангелы Чарли» — отправной точкой всегда является энтузиазм отдельного человека, который всю эту махину сдвигает с места. 

— Конечно, все ищут именно таких людей. Возможно, у индустрии нет языка, чтобы сформулировать запрос, но он есть. 

— Феминистская оптика, мне кажется, вдохнула и новую энергию в кино. Столько историй теперь можно просто брать и рассказывать по-новому! Только что состоялась мировая премьера фильма об актрисе Джин Сиберг, которую всегда изображали как психически нестабильную женщину, склонную к сексуальным авантюрам, а в фильме мы видим портрет идеалистки, которую просто размазало ФБР за то, что она верила в равенство людей с разным цветом кожи.

— Я недавно читала сценарий об одной великой шведской поэтессе, которая покончила собой в молодом возрасте и которая всегда считалась женщиной трагической судьбы. Но вот, я читаю этот сценарий и понимаю: она поехала в Берлин в начале 1930-х годов и нашла там квир-сообщество, которое было помощнее, чем сегодняшние. И ты смотришь на эту судьбу через новую оптику и думаешь: да, в конце-концов она убила себя, но в ее жизни были и другие сюжеты, которые просто надо обнаружить. Вопрос в том, чьими глазами мы смотрим на истории и судьбы. Что получится, если мы посмотрим на них из другого угла? Это имеет отношение не только к кино, но и к нам самим: если глядеть на себя через неправильно подобранные очки, можно утонуть в чувстве вины. Но если подобрать другую оптику, любой твой опыт приобретет ценность, заставит относиться к себе с уважением. И таким образом ты приходишь к феминизму.

— Вы видите разницу в европейском и американском подходе к проблемам? Я читаю только по-английски, и американские индустриальные издания часто критикуют европейские фестивали за недостаточное внимание к гендерному балансу. Перед объявлением итогов фестиваля в Венеции, критик Deadline написала: если фильм Романа Полански получит приз, это будет маркировать разницу между европейским и американским отношением к проблеме насилия над женщинами.

— В нашем европейском феминистском чате в WhatsApp все были очень расстроены призом Полански. Я обычно не участвую в подобных дискуссиях. Пусть Венеция объясняет, почему они делают такой выбор. Для меня это немыслимо — вручить ему приз. Простите, но мне кажется, его нельзя встречать с распростертыми объятиями. Но мне важнее фокусироваться на проблемах женщин, чем обсуждать проблемы мужчин. Что думаете вы?

— Я не смотрела фильм Полянского, потому что во время показа стояла в очереди на пресс-конференцию Кристен Стюарт, которая мне была важнее.

— Возможно, это правильное решение — не уделять этому вопросу так много внимания, как предполагается, что будет уделяться. Я некоторое время назад просто разрешила себе не высказывать мнение по всем тем вопросам, по которым от тебя ожидают высказывания.

— У нас часто критикуют идею гендерного баланса в кино с тех позиций, что фильмы надо оценивать за их качество, а не за пол создателей.

— Мы постоянно собираем информацию. У нас есть исследование Стокгольмской школы экономики, если изложить его суть в двух словах, то она такова: «Качество — это характеристика вкуса тех, кто находится у власти». Нет никакого объективного критерия качества. Возможно, в идеальной демократической ситуации мы можем сказать: «Ты кинокритик, у тебя есть образование, давай ты будешь устанавливать стандарты качества для нас».

Трейлер фильма The Feminist: a Swedish Inspiration (2018), в котором рассказывается о лидере шведской партии феминисток Гудрун Шуман

— Почему во время дискуссии на Cineposium ни разу не прозвучало слово «феминизм»?

— Не знаю, я не заметила. Я всегда говорю о себе, как о феминистке, я спродюсировала фильм, который называется «Феминистка». Я стала феминисткой в 37 лет, моя дочь была феминисткой уже в 13, раньше, чем я. Мы жили в другое время, я считала себя «сильной женщиной» [которой все это не нужно].  Знаете, у нас в Швеции сейчас существуют страхи, связанные с Россией, беспокойство о безопасности («Русские идут!»). И мы привыкли ассоциировать безопасность с обороной, с вооруженными силами. Но даже в нашей стране каждые пять недель женщина погибает от рук своего партнера. Мы не говорим об этом, потому что это «проблемы в семье». Нет, это проблема безопасности! И если сегодня меня спрашивают, что такое «быть феминисткой», я отвечу: быть феминисткой — это значит видеть проблему и хотеть ее решить. 

%d такие блоггеры, как: